Роман Суржиков – Лишь одна Звезда. Том 1 (страница 132)

Горбатая женщина с клюкой оказалась не стара – едва третий десяток разменяла. Изъян сразу был, с рождения. Пока была малюткой, все любили: говорили, горб удачу приносит. Потом созрела, захотела замуж – а нет уж. Удача удачей, а очередь женихов за горбуньей не выстроилась. Стала ходить по знахарям да священникам. Вот, присоветовали: в святой, значит, купели у Створок Неба омыть горб и трижды удариться им о землю…

– Милый Эрвин, к чему они все это говорили? Вы представляете?! Я – нет. Зачем мне слушать всю эту мерзость?!

Брат-идиот стал таким, когда получил по лбу оглоблей. Гыыы! Очень любит с тех пор оглоблю: как увидит ее или услышит, так и смеется. Оглобля! – Гыыы! Его старший брат – тоже не первый мыслитель Империи – хотя бы умеет говорить. Говорит: это он младшего сгубил – завистью. Младший учился грамоте, старший позавидовал. Бац – и оглобля.

– Позавидуй-ка нашему капитану, – предлагала Аланис. – У него каюта светлая и еда вкусная. Давай, постарайся!

Нет, завидовать на заказ дурачина не умел. Только по вдохновению.

Однорукий старик все рассказывал, как лишился конечности; в качестве иллюстрации разматывал и показывал культю. Старик обладал немалым жизненным опытом и знал много других случаев, как кто-нибудь чего-нибудь лишился: пальца, кисти, стопы, уха, носа, мужского естества… Он охотно делился познаниями, ибо дело старшего поколения – передавать опыт младшему.

Здесь Эрвин не выдержал и рассмеялся.

– Бездушный северянин! – возмутилась Аланис. – Вам смешно. Подумайте, каково было мне?

Трудность ее положения заключалась в следующем: паломники желали знать, какой хворью страдает монашка. Она ничего не говорила о себе, и тем возбуждала сильнейшее любопытство. Отец Давид тоже помалкивал, но был на вид здоров, и молва приписывала ему утрату кого-то из близких. А вот Аланис носила пустынный платок, скрывающий лицо ниже переносицы, и фантазия паломников не знала предела. Что там, под платком? Заячья губа? Беззубый рот? Дырка на месте носа? Родимое пятно на весь подбородок? Усы растут, как у мужчины?.. Ну, в чем твой недуг, сестричка? Покажи, не стесняйся. Все же свои.

«Джоакина бы сюда!.. – думала девушка. – Вот тоже был любитель…» И холодно, зло молчала.

Даже теперь – после ранения, гнилой крови и голода – телосложению леди Аланис позавидовали бы Праматери; волосы сохранили платиновый блеск, а руки – холеную шелковую гладкость. Потому интерес к ее болячке усиливался стократно. Что же выдумали боги, чтобы одним ударом разрушить такую красоту? Паломники перешли к решительным действиям.

– Ыыыыы!

Аланис проснулась от вопля, похожего на рев осла.

– Ыыыыыы!

Братец-идиот стоял над нею, сжимая в руке платок и выпученными глазами уставясь на щеку герцогини.

– Ы! Ы! Ыыыыыы!

Остальные тоже смотрели. Тощая девчонка ахала, горбунья молилась.

Аланис встала, схватила дурачка за горло и поволокла к фальшборту. Ужас сковал его и лишил силы. Парень не сопротивлялся, только пялился на дырку в щеке Аланис и орал по-ослиному: «Ыыыы!» Она прижала его задницей к доскам, надавила. Парень свесился за борт.

– Э!.. Ты это!.. Ты не! Не-не-не! – закричал старший брат.

Подбежал, замахал руками – но и все. Прикоснуться к Аланис он боялся.

В последний миг вмешался отец Давид:

– Миледи, будьте благоразумны!

Это вышло так странно, неуместно, не по-здешнему. Сработало, будто пощечина. Что вы делаете, герцогиня? О кого руки мараете?..

Она выпустила идиота, вырвала у него платок. Исподлобья глянула на братьев и зашептала скороговоркой:

– Моя беда-проклятье, сойди на тех, кто смотрит. Моя беда-проклятье, сойди на тех, кто смотрит. В зеницу впейся, меж веками влейся. В зеницу впейся, меж веками влейся. Скажу раз – уходи, скажу два – новый дом себе найди. Иии – раз!

Вмиг паломники отлетели подальше, сжались у другого борта, прячась друг за друга. Исключая отца Давида – тот и не моргнул. Аланис презрительно рассмеялась:

– Трусливые глупые человечки! На мне проклятье. Хотите посмотреть? Пощупать? Так чего ждете, подходите, насладитесь! А я уж выберу, кому из вас подарочек сделать.

Забормотали:

– Прости нас, сестрица… прости, не серчай…

Она повязала платок и ушла. Поискала щели, куда забиться, но не нашла ни одной. Села на носу, смотрела на кувшинки, распластанные по волнам. Рядом оказался отец Давид. Спросил:

– Видите фей, миледи?

– Простите?..

– Говорят, на листьях кувшинок живут озерные феи. Пляшут дивные танцы – глаз не отвести. Но увидеть может только чистый душою человек.

Она фыркнула.

– Нашли чистоту, отче!.. Лучше сами посмотрите, да мне опишите.

Он сказал:

– Вы красивы, миледи.

– Приберегите сострадание для этих… они нуждаются.

Но вдруг поняла: никакого сострадания в его словах.

– Священнику не к лицу ухлестывать за барышнями.

– А разве похоже на это?

Правда: похоже не было. Кажется, он и вовсе имел в виду не внешнюю красу, а нечто другое… из душевных материй.

– Зачем говорите это? Вы же не знаете меня.

– Знаю, что вы не находите покоя.

Ей сделалось не по себе, она переменила тему.

– Со мною теперь все ясно. А в чем ваша беда, отче?

Он только развел руками.

– Потеряли кого-то?

– Все мы кого-нибудь теряли, сударыня.

– Зачем же пустились в паломничество?

Он промолчал, и Аланис сказала с оттенком ехидцы:

– Я поняла: ради душевного совершенствования. Святой вы человек, отче.

– О, нет, миледи. Прямая противоположность.

Судно причалило в Южном Пути и, к великому сожалению, не было осмотрено воинами Ориджина. Оказалось, северяне еще не заняли берег Дымной Дали. Жаль: могли бы проводить Аланис прямиком к своему герцогу, а заодно устроить пару неприятностей скряге-купцу.

Пошли пешком. Аланис, имея полтора эфеса, попыталась нанять дилижанс или хотя бы телегу. Тщетно: никто не хотел ехать на север, прямо в когти нетопырям.

– Мы – паломники, божьи люди, – увещевал отец Давид. – Нас воины не тронут.

– Вас – да, – отмечали извозчики.

Так что пришлось топтать слякотные осенние дороги. Проклятый Южный Путь!.. Все здесь не так, как следует!.. Даже башмаки, в которых Аланис проехала пол-Альмеры, внезапно начали натирать. Может, дело в том, что она привыкла к верховой езде, а не ходьбе… но скорее – в паршивых дорогах Южного Пути! В Альмере ничто нигде не натирало… К концу третьего дня девушка стала перед дилеммой: торчать на месте, как дорожный столб, пока не заживут волдыри на пятках, или идти по грязище босиком. Выбрала второе. Земля оказалась не только грязной, а и холодной: октябрь, как никак… Аланис жалели все: встречные крестьяне, хозяева харчевен, паломники – даже однорукий дед, даже горбунья с клюкой. Она в ответ их презирала: и каждого в отдельности, и всех скопом. Плевалась ядом. Ненавидела сострадательных дураков: падальщики, кормятся чужим несчастьем. Ненавидела герцога Лабелина: отчего, тьма сожри, он не привел в порядок дороги? Ненавидела Эрвина: почему его войско ползет так медленно?! Питаясь презрением и злобою, как двигатели тягача питаются искрой, упрямо шла, шла, шла на север.

По крайней мере, их нередко кормили. Помочь паломнику – святое дело. В отличие от самой Аланис, крестьяне Южного Пути верили в это. А уж сейчас паломников считали и вовсе героями-мучениками – ведь они идут прямиком в земли когтей и, наверняка, будут убиты. Счастье, если хоть помолиться успеют! Думая об этом, крестьяне не жалели харчей. Сами садились за стол вместе с паломниками, расспрашивали, трогали горб женщины и культю старика – на удачу. Просили благословенья у отца Давида, жалели Аланис:

– Бедняжечка… как же ты до гор дойдешь?..

Она раздобыла обувь, но жалеть ее продолжали. Возможно, потому, что обувью являлись лапти. В них Аланис напоминала себе корову в бальном платье… Мерзкая, нищая, жадная земля! Пускай Эрвин камня на камне от нее не оставит!

Потом встретили целую череду путевцев, несущих котомки с пожитками. Беженцы. От них узнали: армия северян недалеко – в двух сутках пути. Где стоят?.. Вон там, за Погремушкой, заняли Нижний Дойл.

Ночью Аланис оставила спутников. Тихонечко вышла из сарая, где спали, двинулась в ту сторону, где через час-другой должно было взойти солнце.

Отец Давид нагнал ее спустя полмили.

– Миледи, я пойду с вами.