Она сошла по лестнице, пересекла зал, опустилась в реверансе у нижней ступени.
– К услугам вашего величества.
– Миледи, вы были свидетельницей последнего визита.
– Да, ваше величество.
– По слухам, леди Минерва – ваша близкая знакомая.
– Я радуюсь от всей души той заботе, что ваше величество проявили о ней.
Мира держала голову приподнятой, чуть склонив вбок, и говорила со всем спокойствием, какое нашла в себе. При этом чувствовала себя тусклой копией той Минервы, что была в зале перед нею.
– Ваша матушка, графиня Нортвуд, многое сделала для леди Минервы. Вероятно, она захочет повидаться с девушкой. Возможно, и вы пожелаете пообщаться с подругой. Знайте, что вы можете навестить ее во дворце в любой день, охрана пропустит вас без разговоров.
То есть, я имею право прийти повидать эту чертовку? Она примет меня в императорском дворце?! Она будет здесь чем-то вроде хозяйки, а я – гостьей?! Ах, какая прелесть!
– Благодарю, ваше величество. Непременно сообщу матушке.
– Более не задерживаю вас, леди Глория.
– Ваше величество.
Она поклонилась и помедлила пару вдохов, не в силах просто развернуться и уйти.
– Желаете что-то добавить, миледи?
– Нет, ваше величество.
Мира покинула тронную залу.
– Миледи, прошу, скажите мне: зачем Глория прибыла сюда?
Приезд дочери и сытный ужин навеяли графине добродушие. Она с улыбкой развела руками:
– Не знаю, дитя мое.
– Как это может быть?
– Глория – самостоятельная девушка, она могла сама принять решение. Или же ее надоумил Элиас. Но точно не я.
– Она сказала на приеме, что приехала замолвить слово в вашу защиту.
– О!.. – леди Сибил растрогано всплеснула ладонями.
– Но откуда она знала, что ей следует притвориться мною?
– Так ведь ты притворяешься ею! Полагаешь, никто не удивится, если в столице объявится вторая Глория Нортвуд?
Мира досадливо поморщилась.
– Я имею в виду, миледи, как она узнала, что я ношу ее имя? Ведь мы с вами решили это уже в Лабелине!
– Я написала ей. Уверена, что ее это позабавило. Глория всегда любила переодевания.
О, да, она достигла в этом деле немалого искусства…
– Постой-ка, – лишь теперь заметила графиня, – ты выглядишь расстроенной. Ты, как будто, недовольна, что Глория здесь?
– Я не имею права на недовольство, миледи.
– Это верно. Однако же, ты недовольна.
– Миледи, мне не по себе от того, что другая называется моим именем.
– А ты называешься Глорией Нортвуд. По-твоему, это неравнозначная замена? Полагаешь, твой род выше нашего?
Строго говоря, так и есть: род Праматери Янмэй стоит вторым в священных книгах, а Сьюзен – лишь седьмым. Но это замечание лежит далеко за пределами того, что способна стерпеть Сибил Нортвуд.
– Нет, миледи. Мне всего лишь…
Вспышка боли заставила Миру умолкнуть. Будто горячая игла вошла в правый бок.
– Что с тобой? – воскликнула графиня.
Мира скрипнула зубами, чтобы подавить стон.
– Это… от жары… – процедила девушка. – Пройдет…
Прежде от жары страдала только голова, но теперь боль терзала печенку. Спазм свел внутренности, вынудил девушку согнуться.
– Лекаря! – крикнула графиня. – Элис, срочно зови лекаря!
– Нет, миледи, уже проходит… сейчас… все будет хорошо.
Миновала минута, другая – и боль стала утихать. Леди Сибил, зорко следившая за Мирой, заметила, как гримаса сошла с лица девушки.
– Лучше?
– Да, миледи…
– Тебе стоит поменьше разгуливать под солнцем. Эти твои прогулки не идут на пользу, тем более – когда они происходят в обществе какого-то секретаря.
– Ваша правда, миледи.
– Ступай в постель. И прочти письмо – возможно, оно развлечет тебя.
Графиня указала на конверт, лежащий в серебряном подносе для корреспонденции. На сургуче, опечатавшем послание, виднелся герб Литленда.
Мира поднялась к себе, легла в постель. Потирая бок, нывший отголоском боли, взломала печать.
«Милая Глория,
Пастушьи Луга – ты ведь знаешь, что с ними связано?
Огромный кусок земли по обоим берегам реки Холливел, примерно сто миль в ширину – с востока на запад, и миль четыреста в длину – с севера на юг. Это плодородная степь, она покрыта сочной зеленой травой. Великолепное пастбище. Издавна западные кочевники считали эти земли своими и нещадно бились за них с Альмерой, Надеждой и Литлендом.
В 16 веке, после Лошадиных Войн, владычица Юлиана назвала Пастушьи Луга общими владениями всех соседних земель. Четыре западных графства и три восточных получили право пасти на берегах Холливела свои стада и табуны – сколько угодно, без ограничений. Единственным условием было мирное сосуществование друг с другом. Пастушьи Луга теперь не принадлежат никому, хотя и кормят семь соседних с ними земель. В их числе – мой родной Литленд.
Прости меня. Я пишу эти скучные строки, чтобы успокоиться. Пишу и пытаюсь поверить, что это действительно так ценно для моей семьи. Пока не получается. Тьма. Не верю, не могу принять… Ладно.
Ты знаешь, я родилась в Пастушьих Лугах. Там есть цепочка крепостей, принадлежащих Литленду. Они присматривают за переправами через Холливел, чтобы с Запада не нагрянуло внезапно чье-то войско. Есть четыре брода в нижнем течении реки, кочевники со своими табунами переходят по ним на наш берег. Имеют право. Каждый может пасти лошадей как на западном берегу Холливела, так и на восточном. Соседство с кочевниками – наша вечная головная боль. Их табуны огромны, в засушливые годы им не хватает корма на своем берегу, и они принимаются за наш. Месяцами бродят к востоку от Холливела, вычищают траву под корень. Нередко кочевники загрызаются с нашими пастухами – бывает всякое. Крадут коней и скот, убивают пастухов… Потому нужны крепости, пограничные отряды, системы сигналов… Хватит. Я не об этом.
Эрвин Ориджин – вот я о ком. И Уиллис, герцог Литленд – моя дядя. И Даглас Литленд – мой отец.
В январе – полгода назад! – Эрвин Ориджин является к дяде Уиллису. Он говорит – без обиняков, прямо в лоб, с северной вашей прямотою: Бекка Южанка – сыгранная карта. Ваша племянница, говорит Эрвин дяде Уиллису, претендует на руку Адриана, но у нее нет шансов. Мне, конечно, жаль, и все такое… Если бы хоть одна из сестер Бекки забеременела – тогда, понятно, вопрос стоял бы иначе. Но вся столица шепчется, и ни для кого уже не секрет, и император, конечно, не рискнет… Ты ведь тоже слышала об этом, верно? Нет такого человека, кто бы не слышал! Будь оно проклято. Дрянь.
И дядя отвечает Ориджину: вы что же, пришли нас унижать? Убирайтесь под хвост к Темному Идо! Но дядя не умеет быть грозным, не дано ему. Ориджин даже глазом не моргнул. Ни в коему случае, говорит, не хочу оскорбить Великий Дом Литленд, только мне будет жаль, говорит, если вы поставите себя в идиотское положение, если не сказать – опасное. Слово «опасность» для дяди – как червяк на рыболовном крючке. Он его тут же сглотнул, всполошился: что за опасность, какая? Все просто, говорит Ориджин. Вы грозите императору, что не проголосуете в Палате за реформы, если Адриан не выберет Бекку. Да только он ее в любом случае не выберет – мне очень жаль и все такое, – но выйдет, что вы попусту ставите палки в колеса императору. А Династия таких вещей не спускает.
Что же вы предлагаете? – спрашивает дядя Уиллис. Ориджин берет карту Пастушьих Лугов и тычет пальцем в четыре брода. Получите, говорит, их в ленное владение. Все четыре. Не захотите – не будете впускать на свой берег кочевников. Захотите – соберете пошлину за переправу. Так или иначе, сможете решать, кому пастись на восточном берегу, а кому – нет. Это же против Юлианова закона! – тревожится дядя. Ничуть, – утешает Ориджин. Закон дает в общие владения луга (!), но о переправах-то ничего не сказано!
А что от нас требуется? – спрашивает дядя. Крючок уже плотно засел в его глотке, осталось потянуть. Ориджин и потянул: дайте понять владыке, что признаете любую невесту, выбранную им, и проголосуете за реформы независимо от его выбора. Постойте-ка, – говорит дядя Уиллис. Внезапно он уразумел, что все это значит. Постойте-ка, ведь тем самым мы уничтожим шансы Бекки на корону! Ориджин разводит руками: а их и так нет, этих шансов. Уж простите, мне очень жаль, но у вас ничего нет. Вы можете обменять ваше ничего на конфликт с Короной, а можете – на контроль над переправами. Решать вам.
Ориджин убрался, а дядя Уиллис вызвал к себе отца. Он повторил словами Эрвина: мне очень жаль, брат, и все такое, но Бекка… Ты ведь понимаешь, император не станет рисковать… И отец сказал: броды? Все четыре? А что же… хм… м-да… а, пожалуй…
Знаешь, с чем я никак не могу смириться? Это было в январе! Шесть проклятых месяцев прошло! Они так и не сказали мне. После разговора с тобой я сама пришла к отцу и вытянула все, слово за словом!.. Почему он не сказал раньше?! Хотя бы перед балом! Стыдно вспомнить, боги! Адриан дважды приглашал меня, я было надумала, начала надеяться… Размечталась: а вдруг!.. К играм готовилась, как сумасшедшая… Прямо цвела и пахла! Тьфу. Дрянь. Дура.
Ты никогда не задумывалась: сколько ты стоишь? Я вот теперь знаю: моя цена – четыре переправы через Холливел. По словам отца, это много. У меня сразу на душе потеплело: ах, ну если много, тогда конечно!
