Роман Смирнов – Урановый след (страница 62)

— План нормальный. Справились бы, если бы литейка не гнала брак каждую вторую отливку…

— Коробки сыпались?

— Две машины вернулись с полигона. Шестерни разбило. Сейчас разбираемся, в чём дело, но похоже, что термообработка опять хромает.

Кошкин медленно кивнул. Всё как в письмах. Только вживую выглядело хуже.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём в кабинет, покажешь, что там у тебя по бумагам накопилось. И расскажешь всё подробнее, без этих обтекаемых фраз.

Кабинет Кошкина за лето не изменился. Тот же стол, заваленный чертежами, та же полка с папками, тот же запах бумаги и табака. Только пыли стало больше. Морозов прошёл первым, открыл окно, махнул рукой, разгоняя спёртый воздух.

— Убирали тут, но без толку. Всё равно как в архиве.

Кошкин снял пиджак, повесил на спинку стула. Сел, потянулся к стопке бумаг на краю стола. Морозов перехватил его руку.

— Это старьё, июльское. Вот это свежее, — он положил перед Кошкиным толстую папку. — Сводки за август и первую половину сентября. Читай, не обрадуешься.

Кошкин открыл папку. Первый лист, план-график производства. Цифры шли двумя колонками: план и факт. Факт отставал стабильно, на четверть, а то и на треть. Он пролистал дальше. Акты о браке. Докладные от цехов. Претензии военпреда. Переписка с поставщиками.

— Коробка передач, — сказал он, не поднимая глаза. — Ты писал, что проблема. Насколько серьёзно?

Морозов сел на край стола, закурил.

— Серьёзно. Шестерни не выдерживают нагрузку. Термообработка идёт кое-как, металл не тот, что нужен. Я требовал сталь марки Х, дали обычную легированную. Говорят, Х нет в нужных объёмах, вся уходит на авиацию.

(Х — марка инструментальной легированной стали. Обозначение указывает на то, что сталь легирована хромом. Отсутствие цифры перед буквой указывает на содержание хрома в пределах 1–1,5%, цифра после буквы — на содержание углерода в десятых долях процента. Например, ×12 — сталь с содержанием хрома около 12% и углерода около 1%)

— Авиация важнее танков?

— Сейчас, видимо, да. Хотя я не понимаю, какой смысл гнать машины, если они разваливаются через сто километров. Лучше бы меньше сделали, но чтобы ходили.

Кошкин перевернул ещё несколько страниц. Остановился на акте испытаний. Две машины, обе вернулись с полигона с одинаковой поломкой. Разрушение зубьев шестерни главной передачи.

— Когда это было?

— Неделю назад. Обе машины сейчас в ремонте, меняем коробки целиком. Но это не решение, понимаешь? Это латание дыр. Пока не поменяем сталь или не пересмотрим режим термообработки, будет повторяться.

— С термистами говорил?

— Говорил. Они кивают, обещают, но ничего не меняется. У них свои проблемы: печи старые, режимы плавают, контроля нормального нет. Одна партия выходит нормальной, другая — брак.

Кошкин закрыл папку, откинулся на спинку стула. За окном грохотал цех, ровно, монотонно. Он слушал этот грохот и думал, что за лето ничего не изменилось. Те же проблемы, те же отговорки, те же обещания исправиться.

— Военпред сильно давит?

Морозов затянулся, выпустил дым в окно.

— Давит, но по делу. Он не придирается, он ловит реальные косяки. Люк, который заедает это не его блажь, это реальная проблема. В бою экипаж может не выбраться, если башню заклинит. Он это понимает, я понимаю, но цеха торопятся, и вот результат.

— Ты им сколько раз говоришь говорил про режим сварки?

— Раз сто, наверное. Но когда план горит, они не слушают. Им главное сдать машину, а что потом с ней будет это уже не их забота.

Кошкин потёр переносицу. Голова начинала болеть, тупо, давяще. Он достал из ящика стола графин с водой, налил в стакан, выпил медленно.

— Хорошо, — сказал он. — По коробке я разберусь. Поеду на металлургический завод, поговорю с директором. Если нужна сталь Х, пусть дадут. Если не могут дать, пусть объяснят толком, а не отписками. По сварке — созовём совещание с цехом. Без крика, без угроз, просто разберём технологию по шагам. Может, они сами не понимают, где косячат.

— А может, понимают, но надеются, что пронесёт, — Морозов усмехнулся. — Как обычно.

— Тогда не пронесёт, — Кошкин открыл папку снова, нашёл лист с фамилиями мастеров. — Кто у нас по сварке отвечает?

— Гринберг. Старый, опытный, но устал уже. Ему бы на пенсию, а он тянет лямку.

— Устал или забил?

— Устал. Он не забивает, он просто не успевает контролировать всё. У него три бригады, а он один. Пока обойдёт одну, в другой уже напортачили.

Кошкин записал фамилию на листке.

— Дадим ему помощника. Толкового, молодого, чтобы бегал и проверял. Гринберг будет методистом, а помощник контролёром. Разгрузим старика, может, дело пойдёт.

Морозов кивнул.

— Это разумно. У меня есть один парень на примете, Соколов. Недавно из училища, но толковый, схватывает быстро.

— Поставь его к Гринбергу. Пусть неделю походит, научится, а потом начнёт проверять швы до приёмки. Если поймает брак на стадии сварки, будет легче, чем потом всю башню переделывать.

Морозов затушил окурок в пепельнице, встал.

— Ещё одна проблема есть. Литейка. Я тебе про катки говорил, но это не всё. Броневые листы тоже идут с раковинами. Не критично, но военпред начинает вопросы задавать. Если раковина на лобовой броне не примут машину, и будут правы.

— Раковины от чего? От шлака?

— От спешки. Металл не дают отстояться, форму заливают раньше времени. Шлак не успевает всплыть, вот и лезет в тело отливки.

Кошкин встал, подошёл к окну. Внизу, во дворе, рабочие катили платформу с деталями. Один из них споткнулся, чуть не упал, выругался. Другой засмеялся.

— Позвони начальнику литейного цеха, — сказал Кошкин, не оборачиваясь. — Скажи, что я завтра приду к ним. Рано утром, до начала смены. Посмотрю, как они работают.

— Он обрадуется, — усмехнулся Морозов.

— Не должен радоваться. Должен исправить косяки, — Кошкин обернулся. — Я понимаю, что план давит. Я понимаю, что сверху требуют машины, а не отговорки. Но если мы будем гнать брак, то через полгода окажется, что половина танков не выехала из парка. И тогда никакой план не поможет.

Морозов кивнул молча. Он понимал, всегда понимал. Просто понимание не всегда помогало, когда давили сверху и снизу одновременно.

— Ладно, — сказал Кошкин. — Давай по остальным пунктам. Что там ещё в твоей папке страшного?

Морозов вернулся к столу, полистал бумаги.

— Башня. Ты видел, люк заедает. Но это не единственная проблема. Командирская башенка, я писал тебе, нужна позарез, а её всё нет. Обещали сделать опытную к сентябрю, не сделали. Теперь говорят к октябрю.

— Почему задержка?

— Конструкция сложная. Бронестекло нужно специальное, триплекс. Его делает только один завод, в Ленинграде. А у них свои проблемы, не успевают.

— Значит, надо ехать в Ленинград, — сказал Кошкин.

— Я могу съездить, — сказал Морозов. — На неделю. Договорюсь там, может, ускорят.

— Езжай.

— Хорошо. Поеду на следующей неделе. Попробую договориться.

Они ещё час сидели над бумагами. Разбирали каждую проблему отдельно, искали решения, записывали. К обеду стол был завален листками с пометками, и голова у Кошкина гудела, как после ночной смены.

— Достаточно на первый день, — сказал он, откладывая карандаш. — Пойдём, покурим. А то от этих бумаг уже мутит.

Они вышли во двор. Солнце стояло высоко, припекало. Морозов закурил, протянул пачку Кошкину. Тот покачал головой.

— Бросил?

— Фридлянд сказал бросить. Пока слушаюсь.

— Надолго хватит?

— Не знаю, — Кошкин усмехнулся. — Может, до вечера.

Они постояли молча. Во дворе грузили платформу, лязгали цепи, кто-то ругался. Обычный рабочий день. Один из тысячи.