Роман Смирнов – Огонь с небес (страница 2)
— Товарищ капитан. — Голос Кисселькова. — Сергеев докладывает: слышит моторы. С северо-запада.
Колобанов прислушался. Ничего. Потом да, еле слышно, на грани восприятия рокот. Низкий, утробный, знакомый. Танковые дизели. Много.
— Всем готовность. Огонь по моей команде.
Он приник к перископу. Улица Ворошилова, прямая, как стрела. В конце поворот, за ним завод «Коммунар». Оттуда они придут. И они пришли.
Первая «тройка» выползла из-за угла медленно, осторожно — командир высунулся из люка, оглядывался. Серая машина с крестом на башне, короткоствольная 50-миллиметровая пушка, приплюснутый корпус. Рабочая лошадка вермахта.
За первой вторая. Третья. Четвёртая. Выстраивались в колонну, неторопливо, уверенно. Командир первого танка что-то говорил в ларингофон, жестикулировал. Показывал вперёд — на улицу Ворошилова. На КВ Колобанова, который стоял в трёхстах метрах, серый на сером фоне, почти невидимый в утреннем дыму.
Пять танков. Шесть. Семь. Колонна двинулась вперёд. Не быстро километров пятнадцать в час, городская скорость. За танками — бронетранспортёры, полугусеничные, с пехотой в кузовах. Автоматчики, Колобанов видел короткие стволы MP-40, торчащие над бортами.
Двести пятьдесят метров. Двести.
— Усов. Первый танк. В лоб.
— Вижу. — Голос наводчика был спокоен, почти ленив. — Дистанция сто восемьдесят. Готов.
Сто пятьдесят.
— Огонь.
КВ дёрнулся от выстрела. Грохот — оглушительный даже через шлемофон. Снаряд ушёл, Колобанов не видел его, но видел результат: вспышка на лобовой броне «тройки», искры, дым. Танк замер, будто споткнулся. Башня дёрнулась, пушка задралась вверх. Из щелей повалил чёрный дым.
— Есть! — Усов, без эмоций, как будто в тире попал в десятку.
— Родин, бронебойный!
— Есть бронебойный!
Лязг затвора, глухой удар — снаряд в казённике.
Вторая «тройка» остановилась. Колобанов видел, как командир исчез в люке — нырнул, захлопнул крышку. Башня повернулась, пушка искала цель. Нашла. Вспышка, грохот — снаряд ударил в лобовую броню КВ.
И ничего не произошло. Колобанов почувствовал удар как будто кто-то ударил кувалдой по корпусу. Звон, вибрация, запах горячего металла. Но броня держала. Сто миллиметров против пятидесяти — это даже не бой, это издевательство.
— Усов, второй.
— Понял.
Выстрел. Попадание. Вторая «тройка» — вспышка, дым, пламя из люков.
Третья «тройка» пыталась сдать назад, но упёрлась в четвёртую. Заклинило. Колобанов почти засмеялся — почти, потому что смеяться на войне он разучился ещё под Халхин-Голом. Но ситуация была… комичная. Немцы влезли в бутылку, и он был пробкой.
— Третий. Четвёртый. Работаем.
Выстрел. Попадание. Выстрел. Попадание.
Улица превращалась в ад. Горящие танки, дым, крики. Немецкая пехота сыпалась из бронетранспортёров, залегала, стреляла — но куда стрелять? В танк, который не пробить? Пули щёлкали по броне КВ, как горох, и Колобанов слышал эти щелчки, и в них было что-то почти уютное. Как дождь по крыше.
— Товарищ капитан! — Кисельков. — Сергеев докладывает: пехота пошла через дворы. Справа.
Правильно. Немцы поняли, что в лоб не пройти. Значит, попробуют обойти. Стандартная тактика — танки отвлекают, пехота заходит с флангов, закидывает гранатами, выкуривает экипаж.
— Егорову передай: его выход. Пусть встретит.
Где-то справа затрещали автоматы. ППШ против MP-40 — звук разный, узнаваемый. ППШ чаще, злее. MP-40 глуше, размереннее. Потом гранаты, глухие хлопки, крики. Пехота Егорова встречала гостей.
Колобанов вернулся к своей работе. Пятый танк. Попытался развернуться, уйти и подставил борт. Ошибка. Усов не прощал ошибок. Выстрел,снаряд вошёл в борт, за башней, там, где тоньше всего. Вспышка. Боекомплект сдетонировал, башню сорвало с погона, подбросило вверх, она упала на мостовую с грохотом, который был слышен даже сквозь рёв мотора.
Шестой. Седьмой. Восьмой. Улица горела. Дым стал таким густым, что перископ почти ничего не показывал — только силуэты, тени, вспышки. Колобанов стрелял на вспышки. Усов не мазал.
— Товарищ капитан! Снарядов двадцать три!
Половина. Хорошо, что немцы не бесконечны.
Девятый танк — «четвёрка», Panzer IV, крупнее и опаснее, с длинноствольной пушкой. Колобанов увидел её слишком поздно — она выползла из переулка справа, там, где не ждали. Башня уже поворачивалась, пушка смотрела прямо на него.
(Все же Panzer IV читается привычнее чем Панзер 4)
— Никифоров, назад!
КВ дёрнулся. Снаряд «четвёрки» ударил в лобовую броню — ближе, чем предыдущие, угол острее. Колобанов почувствовал удар, сильнее, чем раньше. Что-то лязгнуло, посыпалось. Но броня держала.
— Усов!
— Вижу!
Выстрел. Попадание — в башню, сбоку. «Четвёрка» замерла, задымила, но не загорелась. Экипаж полез наружу из люков, как тараканы из щелей. Кисельков открыл огонь из курсового пулемёта. Короткая очередь, потом ещё одна. Тараканы перестали двигаться.
— Десять, — сказал Усов. — Или одиннадцать, я сбился.
— Одиннадцать. — Колобанов считал. Профессиональная привычка.
Связь ожила — голос Сергеева, хриплый, возбуждённый:
— Командир, у меня гусеницу порвало! Снаряд попал в ленивец. Стою, но двигаться не могу.
— Стреляй с места. Пехота прикроет.
— Понял!
— Сколько у тебя?
— Двоих положил. «Тройки», обе.
Тринадцать. Тринадцать танков на двоих он и Сергеев. Усович и Ласточкин держали фланги, стреляли меньше.
Бой продолжался. Колобанов потерял счёт времени минуты слились в одну бесконечную ленту, состоящую из выстрелов, попаданий, команд, ударов по броне. Немцы лезли и лезли, как муравьи на сахар, и он давил их одного за другим, и конца этому не было видно.
А потом он увидел её. Зенитка. 88-миллиметровая, на крестообразном лафете, с длинным тонким стволом. Её выкатывали на прямую наводку четверо расчёта, в касках, пригибаясь. Выкатили, развернули, опустили ствол. Полтора километра. Далеко для танковой пушки, но для «ахт-ахт» — рабочая дистанция.
— Никифоров, назад! Быстро!
КВ попятился — медленно, неуклюже. Зенитка выстрелила — Колобанов увидел вспышку, услышал свист. Снаряд прошёл мимо, ударил в стену дома за ними. Кирпичи брызнули во все стороны.
— Товарищ капитан! — Кисельков. — Ласточкин!
Колобанов глянул в перископ. КВ Ласточкина стоял в пятидесяти метрах позади, прикрывая левый фланг. Стоял — и горел. Из башни валил дым, чёрный, густой. Люк механика открылся, кто-то полез наружу — полез и упал, и лежал на броне, и одежда на нём горела.
— Ласточкин, ответь! Ласточкин!
Тишина. Только треск пламени и далёкий грохот зенитки.
Колобанов сглотнул. Четверо. Ласточкин, его наводчик, заряжающий, радист. Четверо мгновенно, одним снарядом. Восемьдесят восемь миллиметров пробивали КВ в лоб. Он это знал теоретически. Теперь знал практически.
— Отходим. Все отходим. Сергеева на буксир.
Они уходили медленно, отстреливаясь. Немцы не преследовали — улица была завалена их танками, горящими, дымящими, мёртвыми. Колобанов считал: тринадцать на его и Сергеева. Усович доложил ещё один, «тройка», на фланге. Четырнадцать. Четырнадцать немецких танков — четырьмя КВ, один из которых теперь догорал на мостовой.
Пехота Егорова отходила следом перекатами, прикрывая друг друга. Колобанов видел их в перископ — серые фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Меньше, чем было. Намного меньше.
Они вышли к перекрёстку, где утром начинали. Сергеев на буксире, его КВ тащил Усович. Гусеница болталась, скребла по асфальту. Колобанов остановился, вылез из люка, огляделся.
Минск горел. Не весь западные кварталы, промзона, привокзальная площадь. Дым поднимался столбами, сливался в одно серое облако, закрывавшее небо. Город умирал, и он видел эту смерть, и ничего не мог сделать.