Роман Смеклоф – Тридцать один (страница 56)

Чтобы не паниковать, я схватился за веревку и постарался отвлечься. Представить что-нибудь приятное. Из недр памяти всплыл образ Оксаны. Я отогнал его прочь. Неизвестно, что хуже. Чудовище убьет или сожрет, но никогда не предаст. Не разрушит твои надежды и зарождающуюся любовь. Невозможно вообразить, как слюнявая тварь с оскаленными клыками говорит:

— Прости милый, сегодня я покусаю другого! Останемся друзьями.

У монстров все честно, без обмана. Сказал сожрет, будет жрать. Без всяких там, я еще не готов. Давай привыкнем друг другу.

Вместо страха, на меня навалилась беспробудная тоска.

Нельзя о ней думать. Надо вспомнить что-нибудь нейтральное и одновременно приятное. По крайней мере, не мучительное. Спокойное и милое. Отстраненное.

Я представил черную поверхность книги рецептов. Забавную мордочку с заспанными глазами.

Начистить моркови, картофеля и нарезать соломкой. Подготовить бульон, снять образовавшуюся пенку и процедить…

Облака, на фоне разгорающегося неба, выглядели полупрозрачными, легкими и воздушными. Подкрашивающее их солнце еще не поднялось, но воздух уже налился багрянцем. Подрумянился, застыв золотистой корочкой по краям. Сквозь облачный покров проглядывали зеленые деревья, реки, луга с сочной травой. Яркие краски разгоняли темноту, наполняя душу надеждой.

Я понял — это не облака. Слишком правильная овалообразная форма. Одухотворенный своей догадкой, я посчитал. Тридцать. Все сходилось. Калейдоскоп миров крутился над моей головой. Я чувствовал, как мы двигаемся. Плывем в темноте. На самом деле, кто-то тянул веревку, а я лишь дрейфовал за ней.

— Ничего не делать. — повторял я про себя.

Среди прочих миров, один блестел интенсивнее других. Облака, окутавшие его со всех сторон, подсвечивались сапфировым сиянием и изливались дождем. Только не во внутрь сферы, а наружу. Переливаясь в лучах невидимого солнца, капли разлетались кругом. Одна приземлилась на мой нос.

Мир притягивал, и я приближался к нему. Став баржой, которую волоком тащили вверх по течению.

Чем ближе мы подходили, тем ярче сверкала ультрамариновая сфера. Тьма закрыла другие миры. Они потускнели и растворились в черноте.

Сапфировое свечение приближалось. Облака перестали брызгаться дождем, побледнели и растаяли в насыщенной голубизне. Остатки белесых шлейфов больше не перегораживали наш путь. Именно наш, потому что тьма поредела настолько, что я увидел Оливье и архивариуса.

Они держались за веревку, сосредоточив внимание на приближающемся хрустальном шаре. Карабкались, перебирая ногами и отталкиваясь от пустоты. Судя по их напряженным лицам, ползти к самому яркому миру, тяжело.

Мне хотелось поделиться впечатлениями. Подбодрить их, но поминая дядины слова, я молчал. Как не странно, безмолвствовал и голем. Со своего последнего протеста, он не произнес ни слова.

Сверкающий овал увеличился. Оливье протянул вперед руку. Я смотрел из-за его спины, поэтому создавалось впечатление, что он касается поверхности сферы. Я видел под его пальцами темное пятно, похожее на ручку, и даже не удивился, когда оно сместилось вниз. Дядя открыл, состоящую из светящихся голубых нитей, дверь. Она вибрировала и мигала в такт собственным подергиваниям. В проеме появились заросли травы. Налитые соком стебли перегораживали проход.

Оливье набрал воздуха и дунул. Трава закачалась и загнулась в стороны, освобождая тропинку, через десяток шагов, упирающуюся в заросшую одуванчиками, поляну. Они уже сменили желтую шапку на белую и готовились к путешествиям. От малейшего дуновения ветра семена разлетались вокруг.

— Кощея мне на праздник урожая! — выругался Оливье. — Этого только не хватало!

— Что-то идет не так? — взволнованно произнес архивариус.

— Это мир фей, грёбаный Фейри Хаус!

— Что в этом ужасного? — не понял архивариус.

— Помощи от них не добьешься, а по-другому нам не выбраться!

— Прошу прощения, мастер Оливье, но я не понимаю, что вы имеете ввиду, потому как не владею полной информацией и опасаюсь сделать неверные выводы.

— Нужно, чтобы нас потянули снаружи. — ответил дядя, задумчиво разглядывая поляну.

Я не понимал, что он рассматривает в траве, пока не заметил движение. Ветер качнул длинные стебли одуванчиков. Одна пушистая белоголовая семянка оторвалась от ложа и теперь парила. Ее хохолок изгибался, словно она отталкивалась от воздуха. Под пушистым лилейным куполом летела крошечная фея. Она отчаянно работала крыльями, стараясь развернуть семянку в нужную сторону.

— Какая махонькая! — воскликнул я.

Оливье вздохнул.

— Угораздило же. — протянул он. — Попасть прямо в ясли.

— Как нас должны тянуть? — уточнил архивариус.

— Кого как. — промычал дядя. — Кого за поводок, кого за бороду!

— Полностью разделяю ваш подход. Ирония помогает нам мягче реагировать на негативные жизненные ситуации. — согласился Мровкуб. — Но один юмор, к сожалению, не позволит нам выбраться.

— Точно. — согласился Оливье. — Давай, заморыш, освобождайся быстрее.

— Отвязываться? — испуганно переспросил я.

— Живо! — повысил голос дядя.

Я начал распутывать узел. Пальцы дрожали, отказываясь повиноваться. Зачем мне отвязываться, неужели нельзя без этого. Я не хочу остаться здесь.

— Да не мандражируй, ты первый вылетишь отсюда!

— Вперед ногами! — подбодрил Евлампий.

Я злобно зыркнул на голема. От него, такое пожелание особенно неприятно услышать. Весь такой серьезный и напряженный. Судя по каменному выражению лица, готовится прочесть некролог.

Справившись с веревкой, я вопросительно посмотрел на дядю. Вместо ответа, он протянул руку.

— Хватай за левую! — скомандовал он, обращаясь к архивариусу. — А ты ногами отталкивайся! — добавил он, повернувшись ко мне.

Я попытался. Получалось не очень.

— Что ты лягаешься! — вскипел Оливье. — Отталкивайся говорю, будто плывешь!

Я старался. Распластавшись между дядей и архивариусом, я дергал ногами, пытаясь никого не задеть.

Мне удалось. Один раз. Второй.

— Давай! — крикнул дядя.

Они резко дернули меня за руки, и я полетел в открытую учителем дверь.

Хотя Оливье орал, чтобы я не шевелился, мое тело самостоятельно, на инстинктах, изогнулось и распластало конечности. Я ударился об дверное полотно и плашмя упал в проем. Не смог пролететь в него и застрял в прозрачной липкой субстанции, загораживающей Фейри Хаус.

— Меня не пускает! — пожаловался я, пытаясь отлепиться от склизкой поверхности.

— Ты муха. — философски заметил Евлампий. — Ты застрял в паутине и чем сильнее будешь дергаться, тем быстрее прибежит паук!

— Какой паук? — завопил я. — Не надо паука!

Я перестал освобождаться и застыл.

— Что делаешь? — взревел дядя.

— Ничего! — ответил я.

— Крысеныш! Ты должен привлечь внимание, попробуй просунуть руку.

— А паук?

— Какой паук? Якорь тебе в заливное! Пихай руку!

— Я не могу.

Меня схватили за лодыжку. Я взвизгнул и лягнулся свободной ногой.

— Юноша, прошу вас поосторожнее, я всего лишь пытаюсь закрепить веревку у вас на щиколотке.

Я перестал болтать ногой. Уж кто-кто, а архивариус страха у меня не вызывал.

— Толкай правую руку. — распорядился Оливье у моего уха и надавил на плечо.

Сначала, сквозь липкую завесу проскользнул палец, а потом и вся ладонь. Только дальше, как мы не упирались, как не толкали, рука не лезла.

— Ладно. Так сойдет. — сдался дядя.

— Что дальше? — спросил я.