Роман Смеклоф – Дело о запертых кошмарах (страница 22)

младшего книгопродавца книжной лавки «У Моста»

Приемная зодчекского отделения Ночной стражи навевала неизбывную тоску. Затертый до щелей в посеревших досках пол, стенные панели крашеные грязно-коричневой краской, махры паутины под потолком и скрипучие откидные кресла, заставшие юность моей прабабки. «В столичных отделениях, небось, такого нет — всё мрамор и дуб» — тоскливо подумала я, вспоминая те счастливые времена, когда родители получили княжеский заказ и несколько лет жили в Клёнеке, а я приезжала туда на каникулы.

Я заёрзала, пытаясь поудобнее устроиться на жестком деревянном сидении, древнее кресло подо мной пронзительно заскрипело, и на пол посыпалась труха. На запыленной конторке, где просителям полагалось писать заявления, абсолютно безбоязненно сидел здоровенный таракан и мерно водил усами, ощущая себя хозяином всея приемной. Я перевела хмурый взгляд с беспардонного насекомого на разодранный подол. Живописно вырванный клок совершенно не красил и без того не самую лучшую мою юбку. Я вновь уставилась на конторку и шикнула на вольготно рассевшегося там таракана. Тот и усом не повёл.

Когда нас доставили в отделение, Вилька и остальных куда-то увели. Меня же попросту приковали наручниками к подлокотнику откидного кресла, мол, отдельно для панны камеры не предусмотрено. Так что мне ещё, можно сказать, повезло, что не посадили в каменный мешок. Зато оставили перо бумагу, чернила и велели сочинять признание. Озаглавив лист «Заявление», я задумалась и посадила рядом жирную кляксу. Здраво рассудив, что «заявлять» мне пока нечего, зачеркнула заголовок и написала «Признание», мысленно прикинула, что как-то куце и добавила «чистосердечное». Но долго выводить предательские закорючки у меня никогда не получалось, поэтому я быстро перешла к привычному занятию и нарисовала пухлое сердечко в шайке, расплёскивавшее мыльную пену. Нервно поерзала в кресле, и дабы усмирить нахлынувшую тревогу начала машинально плодить на листе боевых хурмяков. Лохматые зверьки в шлемах и кирасах устроили на бумаге настоящую чехарду, гоняя тощего мрачного субъекта, похожего на Бальтазара Вилька. А один даже пытался уязвить его копьецом пониже спины. Внезапно я поймала себя на мысли, что беспокоюсь за пана чародея. Ведь если бы не его вмешательство, неизвестно по чём мне обошлась та порция сонного порошка. Ну да, а с его вмешательством она вылилась в этот куцём проклятый арест — ехидно хмыкнул внутренний голос.

Да уж… Я брякнула наручниками. Дожили… А в студенчестве, несмотря на наши с Делькой порою безумные авантюры, эта участь обходила меня стороной. Даже когда подруге приспичило варить приворотное зелье и нас понесло за ингредиентами на Троллий рынок. Делька планировала пропитать приворотным зельем свою картину и послать её… Бальтазару Вильку, будь он неладен!

Да-да, Адель в школьные годы тоже по нему сохла, да и я, чего уж греха таить, до несчастного случая на болоте, засматривалась на красавца-преподавателя. Так вот, только две самоуверенные пустоголовые девицы могли потащиться без сопровождения на черный рынок Кипеллена. Купить мы ничего не купили — ни один барыга не рискнул продать нам человек-корень, сильнейший подавитель воли, от одного запаха которого становишься послушнее безвинного дитя. Зато нас угораздило наткнуться на клетку с феей. Что может быть противнее, чем продажа разумных существ? Нам бы пройти мимо и сообщить куда следует о фееторговле, так нет же — во мне взыграло благородство. Мы стащили клетку и, подобрав юбки, бежали, как королевские гончие. А за нами полквартала гнался фееторговец, грозя дождаться в темном переулке и заставить пожалеть о совании носа не в своё дело. До сих пор удивляюсь, как нас не поймали? Вот уж точно, Вила хранит дураков и пьяных.

— Де Керси, так и знал, что ты плохо кончишь! — громогласно раздалось надо мной.

— А? — я вздрогнула, и, щурясь против света, попыталась рассмотреть говорившего. — И вам доброго денечка, пан Мнишек! — я изобразила на лице идиотскую улыбку недалёкой деревенщины, узнав отца Дельки.

Пан Редзян меня, мягко говоря, недолюбливал. Конечно, он-то шляхта в куць его знает каком лохматом колене, а я, по его мнению, так — голь перекатная, примазавшаяся к любимой дочке. А ещё он терпеть не мог, когда я в его присутствии изображала глупую селянку. Я незаметно накинула конец шали на прикованную к подлокотнику руку, авось он ещё не заметил, что я арестантка.

— А шо такие люди и вдруг в таком месте? — продолжила ерничать ваша покорная слуга.

— Где пан Вильк? — вместо ответа спросил Мнишек. — Я видел, как по твоей милости уважаемого магистра волокла стража, словно татя какого.

— И шо, как где-то течь, так сразу я?! Откель же мне знать де пан чародей делся. Може, он с паном капитаном пиво потребляет, али ещё какие жидкости непользительные.

Мнишека-старшего передёрнуло, словно я сморозила полную непристойность. Хозяин кипелленской верфи едва сдержался, чтобы презрительно не сплюнуть на пол.

— Лучше бы я тебя в музей устроил, чем Ничека. Глядишь, и упырь бы тобою подавился, и парень бы жив остался! — в сердцах буркнул пан Редзян, развернулся на каблуках и исчез в коридоре управления.

Я лишь мрачно хмыкнула ему в спину. Три года назад при музее открылась вакансия реставратора, на которую претендовали двое выпускников — я и Юзеф Ничек. А поскольку главным меценатом музейного дома был Мнишек, и решающее слово оставалось за ним, то теплое местечко реставратора мне не светило. К тому же Юзеф тогда ухлёстывал за Делькой, а мне оставалось только бродить по улицам, глотая жгучие слёзы обиды. Тогда, я едва не сбила с ног Врочека, вышедшего к двери повесить объявление о найме младшего книгопродавца. В тот же день я устроилась в книжную лавку.

Из личных записок Бальтазара Вилька, мага-припоя ночной стражи

— Как освобождают? — удивился я.

Обычно стража не торопилась отпускать задержанных, мало ли что. Даже Марек перестал кружить в углу, прислушиваясь. Мне показалось, что у него наступило прояснение, но ненадолго. Он неожиданно взвыл и, потрясая руками, пустился в пляс. Притопывал, хлопал руками и кричал:

— Люсюсенька! Люсюсюсенька!

— Ммм… Ыыыы…— простонал неподозрительный тип.

— Тихо там! — рявкнул стражник. — На выход, пан Вильк.

— А остальные? — недовольно спросил я, протягивая, закованные в противомагические наручи, руки.

Огромные железные рукавицы полностью скрывали ладони, а длинные шипы мешали прислонять их к себе. Они впитывали любое сотворённое заклятье и превращали его в «голодные чары», которые с мерзким чмоканьем принимались за пожирание пальцев.

Стражник прицепил к кольцу между наручами специальный крюк на длинной палке и повёл меня по коридору. Четверо Пресветлых, какой позор! Магистра Ночной стражи тащили, как бестолкового щенка на сворке. Могли бы сразу снять эту пакость, а не вести через всё отделение на потеху служащим, некоторые из них знали меня в лицо. Не иначе, местный капитан удружил. Были у нас трения по одному делу пару лет назад, тогда зодчекские стражи с плеском сели в лужу, не без моей помощи.

— Пока поручились только за вас. Если капитан прикажет, отпустим остальных. Коль вы магистр Ночной стражи, то должны знать правила.

Я кивнул. Правила мне хорошо известны.

Мы поднялись из подземелья на первый этаж, и пошли по темному коридору. Встречные сыщики смотрели на меня с плохо скрываемым презрением. Еще бы! Такой повод поглумиться — сам Бальтазар Вильк закованный в противомагические наручи. Еще никогда не чувствовал себя на другой стороне. Странное ощущение, вчера был первым героем, а сегодня едва ли не последний злодей. Я встряхнул головой. Что за чушь лезет в голову? Стоит только вспомнить о проклятии, и я окончательно теряю самообладание.

— Пришли. Проходите! — сообщил стражник, снимая наручи с крюка, и ткнул им в пасть железного чудища, выпирающего из двери, так что створка сразу открылась.

Яркий свет ударил в глаза. Я прищурился и прикрылся железными рукавицами.

— Не стойте в дверях, входите скорее. Ненавижу сквозняк.

Я двинулся в кабинет. Стены украшали многочисленные награды: золотые, серебряные, бронзовые и даже вовсе не драгоценные медали; именные грамоты, вышитые ленты, сабли и кинжалы с гравировкой. Выше висели портреты одного и того же человека в парадном мундире, дорогом вечернем камзоле и повседневном костюме. Длинное лицо с глубокими залысинами в седых волосах, с тяжёлыми густыми бровями и массивным носом. Я перевел взгляд на стол с аккуратной стопкой книг, письменным набором с хрустальной чернильницей и фарфоровой тарелкой с орешками.

Да, может, раньше капитан Эдегей и был неплохим стражником, но не сейчас. Брацу с его жалкими потугами до самомнения этого престарелого хлыща, как блохе до луны.

— Вам удобно? — с тоскливой издевкой спросил человек с портретов, развалившись в огромном кресле.

— Не особо, — всё еще осматриваясь, хмуро ответил я.

Наручи щелкнули, сорвались с моих ладоней, и по небрежному взмаху седовласого улетели в угол, спрятавшись в большом черном ящике.

— Капитан Кшиштоф Эдегей, — представился он, даже не приподнявшись из кресла.

— Я помню. Да и вы меня, наверняка, тоже. Магистр Бальтазар Вильк, Ночная стража Кипеллена, — чуть склонил голову я.