Роман Смеклоф – Дело о благих намерениях (страница 25)

Багровое море давило со всех сторон. Выжимало остатки сил. Пыталось разомкнуть губы, разжать челюсти, втиснуться внутрь, чтобы проскочить в горло и залить до краёв. Мои руки болтались в кровавых потоках. Я больше не сопротивлялся, пораженный доводами второго себя, всё сильнее веря в то, что всегда был чудовищем…

«Ты дурак — вновь раздался в голове знакомый голос. — Чванливый и напыщенный идиот, не видящий дальше собственного носа! Сдался бредовому порождению проклятия? Смирился с навязанной участью? Поддался страху? Ты боишься его! А ну-ка соберись и прекрати портить себе жизнь! Или ты боишься самого себя?»

…семь лет проклятия… Семь лет я только и делал, что …боялся?

Глубоко внутри разгоралось яростное пламя. Сколько можно себя мучить? Сколько ещё прятаться в пробирке? Отгораживаться от мира и тонуть в собственном страхе? Внутренности уже полыхали. Дикий жар мгновенно распространялся, поджигая каждую клеточку, вплетаясь в потоки магической энергии. Жалкие остатки воздуха в лёгких начали превращаться в пар, и когда я распахнул рот, вместе с отчаянным криком, в багровое море полилась раскалённая ярость.

— Дай мне свою кровь, а не этот проклятый обман!

Двойник барахтался где-то рядом, пытаясь отплыть подальше. Но потоки кровавой жижи больше не были для меня преградой, они быстро сворачивались и испарялись. Никто и никогда не скажет, что мне думать и как решать! Никто кроме меня самого. Единственная кровь, которой я сейчас хочу — моего страха. Готов испить его до дна. Безвольно висящие руки поднялись. Тело сбросило ватное оцепенение. Чтобы добраться до обманщика мне даже не пришлось плыть. Багровое море уже превратилось в лужу под ногами, а мои пальцы впились в воротник камзола двойника. Я рванулся вперёд, сбивая его, себя же с ног. Хотел того, чего боялся все эти годы — забрать его кровь и сойти с ума, погрузиться в чужое безумие, но избавиться от страха, хотя какое там чужое…

«Хватит врать! — скомандовал в голове до боли знакомый голос — мой собственный, — Никакого чужого безумия нет, здесь сошёл с ума только ты».

Страх, сдерживающей стеклянной стенкой начал зарождаться внутри, но всепоглощающая ярость разбила его вдребезги. Чтобы прекратить многолетнюю пытку и снова стать самим собой, нужно изрезаться с головы до ног.

Двойник почуял неладное: задёргался, заметался, пытаясь вывернуться. Но мои зубы впились в его, в моё горло, и в мою глотку хлынула моя же кровь. Отрезвляюще солёная и холодная. Тогда он задрожал, но уже не в силах победить. Рванулся вперёд, прошёл сквозь меня, исцарапав битым стеклом, так что свело грудь, будто от очередного припоя, и позорно удрал. Перед глазами закрутилась бешенная круговерть из осколков видений: вновь кафедра, Дарена, нож под ребрами и… нет, не страх, безумное желание жить, балкон Мнишеков, Алана, утирающая текущую из носа кровь и… осознание собственной глупости, раскаяние… а что за всем этим? Благие намерения? Благие намерения ведут в Полуночную бездну, лишь поступки меняют жизнь: спасают невинных, прекращают убийства, признают ошибки и меняют самого себя. И только мне выбирать какими они будут и отвечать за их последствия. И бояться только того, что не успел сделать.

Я снова увидел себя со стороны: сухой, резкий, сердитый, напыщенный, слишком правильный, будто начерченный под линейку, плоский, скованный постоянным страхом, почему-то считая это самоконтролем. Как хохотала надо мной Алана в тот приснопамятный вечер, когда влезла через балкон в мой кабинет, а я в чем мать родила вылетел из душа, кипя праведным гневом на неведомого татя. И увидел то, что видела она: всклокоченного придурка с пеной в бороде и с кошмарным полотенцем на заднице, пытавшегося самонадеянно «вершить закон и справедливость». Я… Я смешон? Да, и трижды да! И начал хохотать сидя среди стеклянных осколков. Хохотать над собой. И не мог остановиться.

Перед глазами поплыло, и я окончательно провалился в абсолютную пустоту. Видение, вызванное припоем, кончилось? Или это ещё один выверт сознания? Нет. Отчего-то вдруг стало ясно – это не так. Все видения утонули в багровом море, где сцепился с двойником… и выиграл! Это тоже абсолютно точно. Но куда попал теперь? В пустоту? И… под ногами вдруг замерцал узор, смазанный и неявный, но всё больше наливающийся синим светом. Он разрастался и уходил всё дальше, зовя за собой. И был похож, на те, что рисовала моя живописка.

Алана? Откуда она…. Я кинулся вслед за разбегающимся переплетением линий, понимая, что это единственный путь из пустоты. Но если она снова сунулась на Троллий рынок одна — прибью… Нет, сначала, расцелую, без её живописного колдовства, куць бы я вылез из этого переплета, но потом…

— Оставишь без сладкого? — прозвучал над ухом голос Аланы, деревянный от напряжения и тревоги.

Кажется, последние две фразы про рынок и поцелуи я произнес вслух…

И пока определялся с тем или этим светом, пытаясь сфокусировать разъезжающиеся глаза то на Алане, то на её спутниках, кто-то из них разжал мне челюсти, и в горло хлынуло огненное пойло. Я рефлекторно дернулся, не хватало сейчас снова уйти в припойные видения. Алана клещом вцепилась в мою ладонь так, что ободок ставшего привычным перстня врезался в кожу.

Ну, хвала четверым пресветлым…

Глава 5 в которой клубок запутывается все больше

Из рассказа Аланы де Керси, хозяйки книжной лавки «У моста»

За окном шел снег. В кои-то веки не сыпался мерзкой секущей крупой, не лепил тяжелой влажной метелью, а пролетал большими редкими хлопьями, плавно опускаясь на фонари, мостовые и подоконники. Через пару часов, если зима не раздухарится и с неба не сыпанет плотной стеной, город превратится в запорошенную пушистым покрывалом сказку — редкость для наших широт неимоверная.

Я застыла на пороге комнаты, не решаясь войти. Когда полчаса назад ваша покорная слуга помятой молью проковыляла в ванную, Балт ещё спал, а сейчас стоит уже полностью одетый, опершись рукой о подоконник и смотрит вниз на улицу. Хотя, моему бравому капитану, вообще-то полагалось отлеживаться, зализывая раны после вчерашнего приключения.

Даже думать не хочу, чем все могло закончиться, а уж вспоминать, как мы выбирались с Тролльего рынка и подавно.

Более или менее Вильк пришел в себя и наконец перестал висеть на плечах Румпеля мертвым грузом, когда мы с горем пополам доковыляли до таверны. На резонное предложение Дельки — вызвать лекаря, Балт ответил таким взглядом, что подруга мгновенно пошла на попятную. Зато от полной кружки какой-то горько-пахнущей травы, заваренной троллем, ему отвертеться не удалось. Правда, после того, как Балт все-таки вывалился из уборной обратно в зал, Румпелю были обещаны такие кары, что мракобесова пыточная игрушками покажется. Но выглядел мой чародей уже не лежалым трупом, а вполне живым человеком, хоть и бледным донельзя. И в ответ на его угрозы тролль лишь довольно загоготал.

Ремиц к тому времени, как мы вылезли из подземелий, уже убрался. Надо бы узнать у Адели, чего хотел этот хлыщ. Марек закончил возиться с пойманным грабителем и отправил того под конвоем в каземат, а лавку на двое суток опечатал. Чем, кстати, оказал мне немалую услугу. И все порывался отчитаться пану капитану, но был схвачен Бырем за локоть и вытолкан из таверны прочь…

Я потопталась в дверях, понимая, что дальше протирать ногами порог бессмысленно, надо или туда, или сюда, тем более раз уж вызвалась «охранять сон доблестного стража порядка». Четверо пресветлых, что вчера несла... Это все от страха. Но, хвала богиням, успела! А сегодня, пусть убивает, пусть делает всё, что захочет...

Порывисто прошагав через комнату, я обняла Балта, уткнувшись носом ему в спину. Он вздрогнул, но накрыл мои руки своими.

— Больше так не делай, — глухо выдохнула я, и окончательно растерявшись, добавила: — Мне ещё никогда не было так страшно!

— И мне… — он сжал мою ладонь ещё сильнее.

— Что?

— Испугался, — в его голосе не было привычной иронии, — что всё закончится в том подземелье. Закончится, так толком и не начавшись для меня, для нас...

А ведь действительно испугался. Я чувствовала, как его до сих пор трясет от одного только воспоминания, там глубоко внутри, под непробиваемой бронёй неустрашимого чародея.

— Будешь убивать ослушницу? — хрипло пробормотала я.

Он повернулся, лишая вашу покорную слугу возможности прятаться за его спиной и дальше бубнить всякую чушь.

— И хотел бы, да боюсь вторую такую не найду, — криво усмехнулся он и мучительно добавил. — Что надо, то уже убил.

Я подняла голову, удивлённо всматриваясь в его глаза. С ним точно все в порядке? Никогда не видела его таким… будто мертвая тень, всегда маячившая за его спиной, исчезла, вернув живость резким чертам и пронзительному взгляду.

— Балт, с то… — ой!

А мы ведь действительно за все это время так толком и не целовались… И не только, и вообще… права Делька, дураки мы…

Скрипнула ещё толком не убранная кровать. Застучали по полу оторванные пуговицы. (А не надо их на мужских рубашках такими мелкими делать!)

Пронька, как всегда без спросу сунувшийся в комнату с ворчливым: «Опять там к вам пришли. Ходють и ходють!» — был снесен обратно в коридор полетевшей подушкой. Да пусть хоть весь Серый Трибунал с Ремицем во главе на крыльце топчется — перетопчутся…