Роман Шмыков – На ночь глядя (страница 38)

Я тогда ещё в школу не ходил, летом развлекаясь изо всех сил. С Борей мы часто бегали по песчаной дороге между деревянных домов. Словно кроме нас никто в деревне не жил, и это было так странно и очень весело одновременно. Мы играли в шпионов, в солдат, и Боря всегда соглашался со всем, что бы ему ни предложили. Папа говорил, чтоб я дал Боре хоть немного отдыха, ведь ему сложнее бегать по песку, чем мне. Я старался, но детский азарт чаще всего брал верх, и до самого вечера, пока не сядет солнце, пока родители с бабушкой не выйдут из дома, чтоб загнать нас под крышу на ужин, мы галдели и баловались до визга.

Боря никогда не сидел с нами за одним столом, бабушка уводила его в хлев. Я очень беспокоился, что у него там, может, и стула даже нет, но меня заверили, что всё хорошо, и Боря чувствует себя отлично. Спал Боря тоже в хлеву, по ночам без него было как-то одиноко. Помню, однажды он почти пробрался к нам в дом, громко цокая. Папа прогнал его обратно, я слышал, как Боря жаловался, но это не помогло. Каждую ночь я проводил без друга, желая быстрее уснуть, чтоб утром поскорее его увидеть. Но это лишь после завтрака, конечно, иначе из дома меня не выпускали вообще.

Мы бегали с Борей на пруд, и бабушка отдельно просила следить за Борей, чтоб тот не залезал в воду, ведь не умеет плавать. Я предложить научить его этому, попросил папу, но тот отказался. Со мной, совсем маленьким, справился, а с Борей ему лень? Я обиделся на отца в тот момент, но смирился с его решением, потому что изменить ничего не мог. Верный друг всегда ждал меня на берегу, пока я плескался под присмотром уже старенькой бабушки, особо не удаляясь в водоём. Разрешали заходить лишь по пояс, и чтоб без обмана. Быть наказанным хочу, ведь могут запретить общаться с единственным другом. Каждый день с ним я ценил как ничто иное. Ради такого приятеля и игрушки бы все свои променял, коллекцию наклеек и раскраску, которую до сих пор храню даже по прошествии стольких лет.

Много о чём тогда думал. Особенно о том, что искренне не понимал, почему Борю нельзя увезти в город. Теперь, конечно, всё осознаю, и смешно вспоминать, представлять, как я выглядел, когда умолял маму об этом. Дёргал её за летнюю длинную юбку, каждый день обещал, что не буду сводить с него глаз и помогать во всём, ухаживать за ним. Канючил изо всех сил, иногда впадая в некрасивые, совсем глупые истерики. Я знал, что когда-нибудь мои каникулы в деревне закончатся, и мы уедем домой. Мой самый лучший друг останется здесь, ждать меня ещё год, прежде чем мы вернёмся. Это ужасно томительно, и ещё более ужасно было не знать, что в то лето мы виделись в первый и последний раз. Может, я бы ценил Борю ещё сильнее. Хотя, казалось бы, куда ещё?

Я учился быть заботливым. Ощущал Борю своей личной ответственностью, хотя он и без меня в деревне отлично справлялся. Бабушка его часто хвалила, говорила, что его мама тоже была очень хорошая. Я её не увидел, ведь она умерла до моего приезда. Было грустно от этого, но я не плакал, видя, как Боря стойко держится, всё это выслушивая в своём присутствии. Он очень сильный, в его глазах словно блестела какая-то мудрость, какую мне никогда постичь не удастся. Глубокие, карие, такие странные, что я их часто разглядывал, а Боря это позволял. Он и правда не был против. Может, для него такая дружба тоже была в новинку?

Ближе к концу каникул приехал мой дядя. Он был очень сильным, с густыми чёрными усами и лысой головой. Он знал много анекдотов, особенно таких, которые мама запрещала слушать и закрывала мне уши, хотя сама при этом смеялась так, что я всё-таки сподоблялся что-то разобрать. Я анекдотов этих не понимал и смеялся за компанию. Боря не знал шуток, но открыто показывал, что ему не смешно. Как-то героически даже, сильный поступок. Не каждый может признаться, что он чего-то не понимает, этим противопоставляя себя большинству. Здесь есть нечто такое, что внушает уважение. Да, именно так — я уважал Борю.

Однажды утром перед отъездом домой меня усадили за стол и накормили супом. Он был очень жирный, меня чуть не стошнило. Папа заставил доесть, так как ехать далеко, и по пути не будет остановок, чтоб перекусить. Я справился с тарелкой, особенно долго возясь с кусочками мяса. Оно было очень сухое, твёрдое и такое тёмное, будто угля наложили, и он плавал между картошкой и луком, издеваясь над моим положением. Конечно сразу после завтрака я побежал прощаться с Борей, но нигде не смог его найти. Дядя подозвал к себе, поняв, что так дело оставлять нельзя. Он присел на одно колено, от чего наши взгляды остались на одном уровне, и сказал, что Бори больше нет.

Меня до сих пор непонятен сам факт чьей-либо смерти. Не могу принять, как-то сформулировать даже перед собой отсутствие мысли, отсутствие мечты или движения. Всё прекращается, превращается в тишину, а потом и она пропадает. А потом что? Что начинается после тишины, полного безмолвия и темноты? Боря, наверное, знает, но рассказать об этом никогда не смог бы и уже не сможет.

Дядя проводил меня до забора, пока родители собирали вещи.

— Вот, смотри. Тут Боря застрял головой между деревяшек и не смог выбраться. Я хотел помочь ему, но он так дёрнулся, что голова его отпала.

Я машинально опустил глаза, чтоб найти рогатую голову Бори, но само собой её там не было. В моём детском воображении любимый козлёнок дёргал копытцами, пытаясь освободиться, и это его сгубило. Наверное, дядя тогда зря мне сказал, что Борю пустили на суп. Может, я легче бы теперь относился к козлиному мясу. Пусть оно жёсткое, тёмное, просто оно напоминает о той лжи, что дядя наговорил, когда-то собственноручно зарубив моего любимого козлёнка топором. Ещё напоминает о том, что родители знали, как я отношусь к этому животному, а утром всё равно скормили мне его с супом. Тяжко принять. Тяжко осознать. Много кто может рассказать, что когда-то съел своего лучшего друга?

Я вот смог.

Уставшая

До ужаса её боюсь, заперся в комнате. Она отобрала мой телефон и на моих глазах отправила в окно. При падении с пятого этажа у него нет шансов, как и у меня тоже. Единственный выход наружу грозит смертью, так же, как и пребывание в этой квартире. Я заперт и не знаю, что делать. А она лишь смеётся.

Всё началось неделю назад. Она почувствовала себя плохо, ночью сильно потела, ворочалась, кашляла. К утру болезнь отступила, превратив мою любимую в чудовище. Клыки, длинные когти. На лице выросли маленькие рожки, торчащие где-то на уровне волос, сменивших свой цвет с рыжего на серый. Она сказала, что не хочет меня убивать, но не прочь съесть. Как посчитаю, так это одно и то же. Выбора нет. А она продолжает смеяться. Это доставляет ей какое-то особенное удовольствие. Не понимаю этого.

Она до сих пор готовит завтраки. Приносит, сидит рядом, а у меня мурашки по коже. Боюсь двинуться. Она пугает просто так, зная, что я вздрогну от любого её движения. Так и происходит. Роняю из рук еду, всё падает на пол. И любовь моя злится. Кричит, скалится, замахивается, пока я пытаюсь спрятаться между кроватью и шкафом. Вскидываю руки кверху, пытаясь защититься и скуля как псина. Вижу только тень на стене, такая костлявая, непропорциональная, полупрозрачная. Тень движется, а вот её хозяйка — нет. В сумасшествии надеюсь уже, чтоб быстрее умереть. Жить в таком страхе невозможно, и я готов сдаться, но она на даёт.

Любит приходить внезапно, открывая дверь с ноги. Чаще всего я лежу от безделья на кровати, а потом падаю на пол, пытаясь забраться под неё. Половина тела торчит, и любовь моя щекочет меня за пятки, пока я корчусь в слезах под кроватью. Прошу прекратить, но это ещё больше забавляет её. Очевидно, она играется. Может, тоже ещё любит меня? Мы можем по-разному смотреть на это чувство и по-разному его проявлять. Но не хочу, чтобы она боялась, ведь желаю ей лишь счастья. А что она? Она уходит так же быстро, как и является. Её смех звучит теперь за стеной, наигранный, злобный и протяжный. Словно слышу, как она ходит там по стенам, по потолку, и её голос сам по себе летает по квартире. Вот бы всё это закончилось или стало как прежде. Моё самое заветное желание. Может, я бы даже ради этого пожертвовал жизнью? Но я трус, и самое противное, что она этим пользуется.

Я плохо сплю, конечно же. Моя девочка в другой комнате настукивает по стенам недоступный для меня шифр. Я пытался его разгадать, искал смысл в паузах, отдельных звуках. Мои потуги выглядели глупо, и её это забавляло. Затянувшаяся игра давно превратилась в пытку, и нет уже надежды, чтоб это прекратилось. Однажды я попытался прыгнуть из окна. Она каким-то образом это почувствовала и поймала меня в тот момент, когда одна моя нога уже оказалась за подоконником. Моя любовь опять кричала на меня, но уже совершенно иначе. Я могу придумывать, но кажется, что она пустила слезу, прося больше так не делать. Но как можно верить, если всё это исходит изо рта, полного острых зубов? Она теряет волосы, её кожа больше не такая упругая и нежная. Я приложил руку к её щеке и ощутил холод. Она меня оттолкнула так сильно, что я отлетел к стене и отключился на какое-то время. Мы оба устали, но не представляли, как положить этому всему конец.