— Как тебя зовут? — его голос проникал намного глубже ушей, словно прозвучавший только в моей голове. Я вздрогнул, до этого погружённый в свои мысли и притянутый глазами к мелькающему телевизору.
— Григорий.
Он молча вышел из-за ширмы, остановившись у невидимой границы между нашими койками. Его улыбка была беспричинной, наивной и занимающей всю нижнюю часть лица, в то время как верхняя была покрыта огромным родимым пятном. Как у собаки, ну ей Богу.
— Меня зовут Дио́гу. Зовут в этом теле. Можешь обращаться ко мне, если потребуется помощь.
Взбесило его знание русского языка, и что он вообще забыл здесь? Почему он не на другой стороне планеты, не бегает по зелёным лугам и не купается в реке? Или что там бразильцы обычно делают, кроме как гоняют мяч сутками?
— Ага, спасибо.
Я не увидел, но услышал, как он улыбнулся. Ну да, именно так. Краем глаза проследил, как высокое туловище пропало за ширмой, и стало опять спокойнее. Неприятно находиться рядом с ним, он как обидная детская дразнилка. Вроде бы и сам давно вырос, а чувства задевает всё равно. Попрошу доктора при возможности перевести его в другую палату, пусть эту жизнь доживает где-нибудь ещё, но не рядом со мной, уж потрудитесь уважить одноразовую душу.
День клонился к завершению, когда он вышел из палаты и оставил меня на часик другой в одиночестве. И дышалось как-то спокойнее, и думалось. Я потянулся, ощутив приятную тяжесть в уставших мышцах. Весь день провалялся, но организм боролся с болезнью и уставал лишь от этого. Сражается до смерти буквально, молодец. Я б на его месте сдался. Хорошо, что мозг принадлежит мне, а не телу. Знало бы оно, какие хохмы отпускаю о его недуге, так давно бы отключилось самовольно.
Я проводил солнце за горизонт, наблюдая за ним через ширму. Глазам не больно, а тягучая атмосфера полумрака успокаивает. Сегодня что-то разнервничался, и не стоит, думаю, слишком бередить измученную память, вспоминая из раза в раз, что оставляю после себя в сорок с лишним лет. Я ж даже не подарил… Он вошёл быстро, почти прыжком очутившись в палате. Чёрные волосы пропали за перегородкой и слились с плоскостью кровати. Кажется, он немного худее, чем мне поначалу показалось. В этот момент, когда с его стороны не исходит ни звука, почему-то становится его жаль. Крошечная мысль скользнула на передовой и тут же рассосалась, и я опомнился — кого жалеть? Уж точно не его.
Мой мир сузился до койки и телевизора перед ней. Я забыл обо всех, кто существовал вокруг, и в темноте только экран светился, заставляя поверить в то, что я действительно остался один. Я переключил новости на фильм, с фильма на передачу о животных, с передачи на футбольный матч. Может, его это развеселит, отвлечёт? Есть ли ему интерес до обычного занятия нынешних собратьев по расе и национальности? Спрошу при возможности, если завтра оба проснёмся. Какая у него стадия рака? И рак чего? Вряд ли задницы или чего-то подобного. Не по чину.
— Можешь немного убавить громкости? Хочу вздремнуть.
Он уткнулся лицом в подушку, судя по глухости слов. Я быстро достал из-под худой ноги пульт и уменьшил громкость на пару делений. Тут же послышался тихий храп, такой невинный и лёгкий, словно ребёнок заснул на руках у родителей. Я убавил ещё, почти прекратив различать звуки со стороны телевизора, ну и ладно. Новости уже неинтересны, а экран пусть горит, не мешает, а ему и тем более.
Из лёгкой дрёмы я очнулся уже перед отбоем. Медсёстры обходили палаты, нашу посетив последней. Две девушки сидели у нас очень долго, и я не был против — мне позволили посмотреть телевизор чуть дольше обычного, и удалось воспользовался этим случаем сполна. Я старался вообще не издавать звуков и тем самым не привлекать внимания к своей персоне.
— Сколько вам лет? Только честно!
Девушки почему-то хихикали, задавая этот вопрос, но я особенно навострил уши, желая тоже узнать ответ. Страшно даже случайно скрипнуть койкой, лишь бы не оказаться тем, кто случайно всё прослушал.
— Мне двадцать шесть.
Снова девчачий сдвоенный смех. Он ехидничал. Уверен, его лицо сейчас растянуто в вымученной улыбке, знает, что может играться людьми как ему вздумается. Хотя, ситуация всё ещё вполне невинна.
— Имею ввиду, вообще сколько вам лет? Я понимаю, что этот вопрос задавали уже сотни раз, но вы никогда точно не отвечали. Это правда, что вы не помните?
— Верно, воспоминания о первой жизни и правда затерялись где-то в моей…
Он осёкся. Думаю, он это тело не хочет называть своим, так же, как и главную её часть — голову. Его нынешнее тело болеет, и болеет очень сильно. Я знаю, каково это, когда стыдишься той оболочки, в которой живёшь, из которой не можешь выйти, если не хватает сил сделать это самолично.
— Помню Египет. Помню пирамиды и пустыни…
— Это так интересно, вы об этом не рассказывали в интервью! — второй женский голос, высокий и неприятный, отделился от первого и гудком просвистел на всю палату.
— Говорил, но не на телевидении. Его ещё не существовало.
— Когда же это было?
— В шестнадцатом веке, но мне никто не поверил, и ещё пару столетий я не предпринимал попыток раскрыть свою тайну.
Тайна? Уверен, он каждую свою жизнь старался похвастаться как можно более обширному количеству людей. Его надменная… всё, всё его надменное естество просто не выдержало бы столь огромного повода бахвалиться. Я уверен, хоть ставку сделаю, что девушки во все времена реагировали одинаково — мочили нижнее бельё. Или набедренные повязки. Кто знает, когда он появился вообще?
— А мамонтов видел?
Я задал свой вопрос, попав в резко образовавшуюся секунду тишины. Каким-то образом угодил в самое яблочко безмолвия, и все резко смолкли. За ширмой загорелась настольная лампа, и только сейчас стало понятно, в какой мрак погрузилась вся палата. Ожидая ответа, я полностью отключил звук на телевизоре, и диктор, наконец-то, заткнулся, сидя в своём отвратительном бежевом пиджаке.
— Я их не помню, правда. — В его голосе послышалась нотка оправданий.
— Но мамонты, насколько мне известно, ещё существовали во время древних Египтян! — добавил я, закрытый ширмой, подняв указательный палец кверху непонятно для кого.
— Но вряд ли сами египтяне на них ездили. — Вставила свои две копейки одна из медсестёр и натужно усмехнулась. Её поддержала и вторая. Я добавил громкости на телевизоре так, чтоб не слышать их бесполезного трёпа.
Я сверялся со временем. Уже одиннадцать, почти полночь. Если б не сосед, телевизор бы мне выключили без моего спроса часа два назад, а сейчас я не только до сих пор не спал, но и имел пульт при себе. Какое-то детское наслаждение наполняло грудь, успокаивало и даже радовало. Давно не ощущал подобного. Что там мерцало на экране — не столь важно. Само выпрыгивание из давно надоевшего расписания будто оживило меня, и я остался в хорошем настроении, когда медсёстры пожелали ему спокойной ночи и вышли, вообще забыв, что я до сих пор лежал перед включенным ящиком с ряжеными.
Несколько минут тишины. По ту сторону ширмы погас тусклый свет лампы. Его мерное, медленное, но тяжёлое дыхание было различимо поверх еле доходящих до нашей палаты гудков машин из внешнего мира.
— Я видел мамонтов. Они были не такими большими и мохнатыми, какими их рисуют в учебниках и энциклопедиях. — Он говорил будто сам с собой, но достаточно громко, чтобы его можно было расслышать.
— Ты охотился?
— Приходилось. Я тогда ещё не понимал, почему вижу смерть своих потомков, и даже не задумывался соответственно, каким наделён талантом.
— Таланты развивают, а ты это просто получил.
— Верно. Но и даром его назвать не могу.
Я не стал развивать тему. Конечно он будет распинаться, что это не дар, а проклятие, а мне эти речи тошны до ужаса.
— Часто ты умирал?
— Поначалу очень часто. Потом научился претерпевать каждый отдельный жизненный цикл, учась новому и не забывая старое.
— Каково это?
— Перерождаться?
— Умирать…
В моём голосе промелькнула дрожь. Ужас резко подступил к горлу, и я резко отвлёкся от разговора с ним на безмолвный телевизор, чтобы немного успокоиться.
— Страшно каждый раз. Завидую даже, что ты не появишься вновь…
— Извини, но тут мы друг друга не поймём, так что не будем.
— Это ты меня прости. И правда, что-то я забылся.
Я не мог из головы выкинуть мысль, будто он клоуничает там, спрятанный за ширмой как за театральной кулисой. Все его слова какие-то наигранные, словно заученные, опостылевшие ему самому. Но он так привык говорить одно и то же, что просто уже не способен перестать. Мне что, пожалеть его? Бедняга изучал мир вдоль и поперёк сколько душеньке было угодно, и вот он устал, страдалец, теперь ищет утешения у таких, как я. Мои сорок два по сравнению с его тысячелетиями выглядят как пшик, мимолётный сон, который на утро забываешь начисто.
— Что у тебя? — сменил он тему, и опять неудачно. Я не захотел отвечать, как подобает.
— Рак.
— Я знаю, а чего?
— Какая разница?
— Просто интересно. У меня самого хордома.
— Соболезную.
Хотя, чему я там соболезную? Я даже не знаю, что такое эта хордома. Что-то редкое, наверное. И тут решил отличиться, лишь бы не заболеть каким-нибудь тривиальным раком лёгких.
Тут мне резко надоело само слово «рак».
Он промолчал, перевернулся на своей скрипучей койке и тут же захрапел. Везёт ему, так легко засыпает! Я выключил телевизор и спрятал пульт под подушкой. Гнетущая тишина обняла как надоедливая слюнявая старуха. И до этого было негромко, а сейчас кроме шума в ушах ничего не слышу, и просто противно от этого. Я думал, от усталости быстро отключусь, но мысли зароились в голове, как сотня другая маленьких настырных муравьёв. Каково это, когда не боишься очнуться однажды в новом теле, в новой стране, в новом времени? Он видел рассвет человечества и, вполне вероятно, увидит его закат. За такое время можно научиться мириться с подобной ношей и засыпать спокойно, привыкнув к тому, что дни больше не кажутся долгими, сливаясь в ровное течение времени, тоже утратившего всякую ценность.
