Роман Шмараков – Немного чумы (страница 9)

Определив надзирателей за сими делами, Григорий счел уместным теперь, когда внимание народное отвлечено от мелочной мести, послать за аквилейскими купцами, а между тем вызвал наконец референдария для разговора насчет Феодосиева полка. Тот донес о настоящем опустении церковной казны, частью ушедшей на контрибуции, частью на обычные нужды, и предложил на время сократить некоторые непременные статьи расхода, например ущемить в обычном пожаловании нищих собора Святого Петра, которые, впрочем, имели свои льготы еще в готские времена и любят о том вспоминать, хотя сами того не застали; потому референдарий угадывал, что согласия ему не будет. Действительно, епископ всячески отрицался и отказывался обсуждать это, отвечая на все представления, что ни на какую удачу не могут они рассчитывать, если начнут выгадывать на нищих и обижать тех, на ком выказывается благочестие. Референдарий сказал, что еще вчера поговорил с офицерами полка, которые, хотя сами находясь не в лучшем положении, имеют достаточную доверенность к Григорию, чтобы своею властью поддерживать его распоряжения и увещания, но просят о его личном прибытии и разговоре с солдатами, должном иметь важные следствия, в случае если необеспеченное существование или военные выборы – благоразумное применение обычая, дающего выход честолюбию народа, – произведут ропот в полку. Тут принесено было известие от куратора посольств, который, винясь в своем недогляде, доносил, что аквилейские купцы, со всей быстротой решив и заключив свои дела и дождавшись некоторых нужных писем, ушли с подворья, нарушив обещание епископу дать еще одну встре-чу, и едва ли не воспользовались, при выходе мимо кордегардии у Фламиниевых ворот, дружескими связями своего хозяина, видевшего в этой услуге средство уберечь свой постоялый двор и репутацию. С огорчением предоставив аквилейские отношения естественному ходу, Григорий занялся делами по военному набору и ободрению римлян; между тем волнение их, хотя развлекаемое воинскими приготовлениями, не прекращалось, ибо они находили в поведении Григория повод думать, что он не отказал им, и в ожидании, когда истекут сроки назначенного покаяния, питались среди прочих несуразностей слухом, исходившим от одного из доверенных клириков Григория. Один человек, впущенный ночью в Остийские ворота, для того, чтобы показать страже письма от епископа, требовал от людей в епископском доме допустить его к святителю, хоть и явился неурочный час. Узнав, что это посланный трех сицилийских обителей, умевший невредимым добраться с монастырской рентой до города, помянутый клирик пошел проводить его, радуясь случаю избавить епископа от этой печали, и, подошед к покою владыки, в полуоткрытую дверь увидел его бодрствующим при свете лампады, на коленах и в слезах, с молитвою, которую клирик расслышал и в которой тот просил небо помиловать Траяна. Это известие обошло город и укрепило народ в его предположениях. Между тем Григорий действительно молился за Траяна, не для того, чтобы уступить толпе, но поскольку находил справедливым ходатайствовать за душу, которая заслуживала бы познать свет Христов и войти в нетленную славу; но люди, от несчастья легкомысленные, считали дело решенным, а потому перемигивались, стоя вечерню на коленах, и встречали друг друга важными улыбками, как заговорщики, и их нетерпение возрастало от обоюдных ободрений.

Был один человек, живший с семьей в приходе Святого Климента, и он рубил однажды молодые деревья на пустыре, а когда устал, то прилег и заснул там; это был полдень, и он спал на самом солнце, а когда встал и пришел домой, то сначала забыл, зачем был на пустыре, и ничего не принес оттуда, а потом начали в нем выказываться явственные признаки безумия. Семья пыталась удержать его дома, но он вместе со своим безумием получил сильную тягу к проповеданию и обходил Рим, провозглашая то одно, то другое, пока к нему не привыкли и не начали его жалеть. Прошло несколько дней, как Григорий объявил всенародное покаяние, когда бесноватый пришел в сильнейшее волнение, и хотя домашние успели запереть его в сарае, он ухитрился выбраться. Пробежав по городу, он увлек за собою много людей, которые в другое время только распорядились бы его покормить. На форуме, став на подножии изваяния, у медных копыт, он затянул песню, перебирая пальцы и оглядываясь с лукавым видом; отчасти наскучив его сумасбродствами, отчасти боясь услышать вплетенными в его пение свои имена, люди сурово вопрошали, чего ради он их выволок; но тот, весь будучи во власти своего беса, не отвечал. Когда уже поднимались на него с кулаками, он остановился и с выражением радости на потупленном лице вымолвил им, что Бог, Который очень к ним милостив, согласился на просьбу их епископа; что Траян воскрешен и должно выйти ему во сретенье со всею пышностью, чтобы приветствовать, и другое в таком роде. Проникновенность, с какою выражается безумие, повернула сердца римлян. Им показалось спасительно, устремясь к церквам, выносить оттуда всех клириков, какие попадутся, дабы предводительствовать шествием, в начале которого колебались над головами исторженные из храмов большие распятия и старые хоругви неизвестно каких полков. Так как прошлой ночью были необычные явления – прошел сильный дождь с тяжелым ветром, завалившим несколько деревьев, и при этом около сходней загорелись дровяные склады и дотла выгорели, – возмущение совершилось очень быстро. В иных приходах клирики собирали сами народ, вместе с ним уверен-ные, что первосвященник поминал имя императора и за приношением великой жертвы. Те, кого в самом начале навел на эту мысль бесноватый, двинулись к Марсову полю и Элиеву мосту; другая толпа, шедшая со свечами от квартала Ослиных ворот, по всей дороге приказывая вывешивать в окнах цветные ткани, думала добраться до императорских форумов, полагая застать императора под аркою или подле столпа. Чем ближе было первое шествие к Тибру, тем более сомнения его замедливали; у моста с торговыми рядами, заколоченными вследствие бывшей чумы, они увидели, что никакого движения нет у стен замка и только на деревьях, разросшихся в вышине у зубчатого венца, порхавшие птицы качали далеко простертые ветви. Это смутило их особенно вследствие припомненного предания, что император завещал погрести себя у моста на Дунае, и пока кости его не были тревожимы, граница оставалась нерушимою, а также поскольку распространилась в это мгновение весть, что кого-то в заднем ряду ударило падучей; удрученная дурным знаком, толпа тихо остановилась; мост и замок были перед нею; словно судорога охватила ее, и она, не увлекаясь новыми желаниями и не упорствуя в прежних, распалась, оставив немногих несших кресты и знамена пред чередой изваяний на каменном помосте. Второе шествие не оказалось счастливее, ибо худший дух выгнал в этот день из дому какую-то глухую безумную, чтобы заставить ее, когда они натиснулись вокруг долгожданной колонны на форуме и посматривали уже с отвращением друг на друга, пробиться в самой гуще народа и начать во всеуслышанье спрашивать, когда будет император и где стоят его прекрасные кони; иные хотели ее унять, она же все просила, чтобы ей дали его приветствовать ради той учтивости, какую она знает, и все быв-шие при этом деле почувствовали стыд, тем более что их было здесь много, и в сердцах начали расходиться, кляня свою доверчивость, в ту пору как у Элиева моста лишь мелькали редкие оставшиеся, жалея уходить ни с чем и ища в незапертых лавках что-нибудь забытое устрашенными чумой торговцами. К тому же снова пошел дождь.

Тем временем Литигий, который не раз говорил, что слаще бы ему было спать на гравии, чем коротать время в церкви, понуждал клириков погадать для него на Святом Писании. Наконец они обещали и положили на престол Пророчества, Апостол и Евангелие, а Литигий стоял рядом и держался за престольный покров. Попросив Бога открыть им то, что касается Литигия, они уговорились развернуть во время службы каждый свою книгу и прочесть, что откроется, но по настоянию Литигия принялись за это, ничего не дожидаясь, и когда открыли книгу Пророков, то прочли: «Вот, уложу по порядку камни твои, и в основание твое положу сапфиры»; и он весьма обрадовался этому. Когда открыли Апостол, в нем нашли: «Если же он чем обидел тебя или должен, считай это на мне». А когда хотели разогнуть Евангелие, оно упало с престола, и клирики всячески просили Литигия не продолжать гадания; однако, вынужденные его упорством, развернули книгу и нашли следующие слова Господа: «Не говорите ли вы: „Еще четыре месяца, и будет жатва?“ Вот говорю вам: возведите очи ваши и видите пределы, кои белы на жатву». В это время от людей, расположенных к Литигию, послан был вестник сказать ему, что при общем замешательстве выход его из церкви никем не будет преследуем; что военная опытность будет для него лучшей порукой; что люди, которых отчаяние толкает воскрешать мертвых, благословят его доблести и что сам апостольский престол сочтет благодетельной ту случайность, которая не дала совершить над ним суд. Литигий решился немедля покинуть церковь, зная о смуте, поднятой торжественными процессиями, и рассчитывая в ней затеряться. Он простился с клириками, обещая не забыть их; они благословляли его с облегчением. На паперти, где слетались птицы, ему, быстро выходившему, ударил в лицо неловко взлетевший воробей; клирики были этим весьма устрашены, припомнив слова пророка: «Ибо голубь обретает себе дом, и воробей блюдет время входов своих», так как воробей обыкновенно обозначает внешние чувства. Литигий же, только тряхнув головою, сошел с крыльца, забрал коня у гонца и, в волнении честолюбия, застоявшегося в церкви, пустился прямо к Марсову полю, а на дороге столкнулся с одним из шествий, протянувшихся с пением и стягами; он еще проехал на коне за крестом, привлекая внимание могучим сложением и горделивым видом, однако вскоре в глазах у него потемнело, так что он не замечал, что делает, между тем конь свернул и завез его в проулок, где он, опомнясь, остановился и спешился. Хозяева дома окликнули его, как знакомого, он же стоял, привалясь к забору. Пока бегали за помощью и стучались по ставням, он, жалуясь на дурноту, лег на землю, чтобы найти облегчение, и испустил дух. Тут-то сбежались на помощь, когда вокруг него осела пыль, и обступили его.