Роман Шмараков – Алкиной (страница 49)

Между тем как потрясенный дом оплакивал владыку, к нему мало-помалу вернулся дух. Он приподнялся, смутно глядя, как в окружающих лицах горе мешается с удивлением, и спросил, где его жена. Его привели к запертой двери. Он постучал, ласково говоря, что печалиться не о чем, он жив и здоров. Ему не открыли. Долго пришлось ему стоять у двери и стучать, прежде чем жена ему отворила. Он пытался успокоить ее и утешить, но она не хотела утешения; он думал льстить ей, но она отвечала ему горькими попреками; он восхвалял ее знатность – она поносила его подлое родословие. Тревога и скорбь превратились в ней в презрение; она проклинала день, когда послушалась его увещеваний, позволив ему опозорить ее дом своим рабством, а ее спальню – своими немощами. Супруг внимал ее бешенству терпеливо, надеясь, что оно рассеется, но оно не слабело. Он смиренно просил выслушать его. Получив холодное позволение, он сказал, что не болезнь бросила его наземь с пенящимися устами и что мукам, им претерпенным, причиною не жалкие недуги и не стыдные пристрастья: с небес сошла на него сила, какую нельзя снести человеку. Ангел Божий явился открыть ему будущее: пусть же она выслушает с благоговением то, что он с благоговением принял. – Бог через Моисея дал людям закон, которого они не исполнили. Нас связал закон смерти; мы жили в изгнании и рассеянно вспоминали об отчизне, чтобы сменять тяжелые грехи блудливым покаяньем. Господь сжалился над нашей тяготой: Он послал Сына Своего искупить и обновить нас. Сын Божий, во всем подобный нам, кроме греха, сошел в преисподнюю, дабы вывести нас, и дал нам закон любви, упразднив закон смерти. Но люди блудодействуют и ныне; сердце их полно несказанной скверны; оно как загон, в котором умер весь скот. Ангел пришел возвестить ему, что близок новый завет, когда люди узрят грех внутри и извне, и всякое действие благодати, и Духа Святого во всей полноте; ему от Бога доверено проповедать оный.

Она сказала ему: лжец, полный коварства, я слушала тебя терпеливо, надеясь, что хотя бы теперь ты скажешь мне правду; если б я знала, что ты вновь затеешь меня дурачить, я бы приложила к изъянам, дарованным тебе природой, те, которые может женщина причинить мужчине. – Я знаю, возразил он, что моим словам трудно верить: я дам тебе свидетеля. Ты знаешь славного отшельника, живущего в горах недалеко от нашего города: люди приходят просить его советов и прорицаний, и не было случая, чтобы ложь сошла с его уст. Ни подкуп, ни страх его не смутят; это столп незыблемый. Пойдем к нему: если он будет мне противоречить, можешь растерзать меня на части. – Пойдем завтра, отвечала она.

Ночью он отправился к отшельнику и сказал: три или четыре года тому, как я впервые пришел к твоей святой пещере. Ты сказал, что по моей вине падет Христов закон, разрушится вера, брак и крещение; к этому, направляемый пророческим духом, ты еще прибавил много бед, имущих свершиться. Если Бог провидел, что я сделаю все, как предсказано, значит, так этому и быть. Разрушится Божий закон, и люди снидут в преисподнюю, ибо тот, кто не крещен, не водворится в царствии Божием. Дело, однако, может пойти иначе, если ты примешь мой совет. Когда все начнет гибнуть, ты спасешь свою жизнь и паству и соблюдешь малый останок верных для царства Христова, что вменится тебе в великую заслугу. – Поклянись, отвечал отшельник, что не погубишь людей, коих я наставляю, и я сделаю, что ты хочешь, если это не противно Христовым заповедям и святой вере. – Тот отвечал, что многие вещи кажутся противными Христу, хотя совершаются по домостроению Божию, а потом поклялся, как хотел отшельник, и рассказал ему, зачем пришел и какой услуги от него хочет. Отшельник обещал все исполнить. Тот воротился домой и лег спать, никем не замеченный.

Поутру они с женой отправились к отшельнику. Вышед во сретенье им из пещеры, старец приветствовал гостя как собеседника ангелов и избранника Божия. Жена глядела на него с благоговейной неловкостью. Он воротился домой, опережаемый поразительным слухом, и начал проповедовать. Он учил, что ни крещение, ни причастие божественных тайн не очищает никого, как не очистило апостолов, но единая молитва; что человек должен стяжать две души, одну общую со всеми, другую небесную; что Дух Святой будет с ним въяве, если он сохранит бесстрастие; что не должно ходить в собрания верных, яко не имеющие пользы, ни заботиться о воспитании детей, ни давать милостыню нищим; что ни узы брака, ни узы клятвы не значат ничего; что преспеянием в молитве можно достигнуть до такой высоты, где ты освободишься от всякой опасности греха. Люди собирались и слушали его с жадностью. Церкви пустели; толпы поклонников сбивались к нему, почитая в нем нового пророка. Епископ поздно хватился: простодушные его увещания, старческие слезы были втуне; люди уходили под знамена нового учения. – Бог, хотевший наказать домоправителя, показал ему все следствия его проповеди: буйства в церквах, глумление над священниками, разврат под именем бесстрастия. Ужас его отрезвил; он думал образумить своих приверженцев, но насилу унес ноги от прогневленной толпы. Жена его умерла от печали; сам он ушел в пещеру, где вверг себя в жестокие подвиги, а когда доводилось ему слышать о новых деяниях, какими прославилась его неистовая школа, он по три дня ничего не вкушал, кроме слез.

За этим рассказом мы ушли далеко и проходили какой-то деревней. Тут спутник мой прервал свою повесть, сказав, что оставит меня на минуту, затем что есть у него одно неотложное дело; с тем он двинулся меж домами, и вскоре я увидел его вдали, бегущего во всю прыть с гогочущим гусем под мышкой и преследуемого рассерженными крестьянами. Когда я опомнился от изумления, то увидел, что стою посреди деревни, жители которой на меня косятся, затем что я был спутником вора, а шел я поглядеть на какую-то пещеру, будто ее стены могли удостоверить все то, что этот побродяга мне сказывал. Плюнул в сердцах и пустился поскорей прочь, покамест от крестьян не вышло худа, со стыдом себя спрашивая, как случилось мне вдаться в эту затею.

XII

На моем пути оказался постоялый двор, а как я ничего не ел целый день, занимаясь этим сумасбродом, то и свернул к его воротам. Небо, полагаю, меня туда привело: ибо среди людей, толкавшихся там, увидел я в углу на лавке какого-то знакомого, а приглядевшись, признал в нем того величавого и благообразного юношу, который в Анкире сказывал мне о чудесах своего наставника. Ныне, однако, я его насилу узнал, так вид его переменился: свалялись волосы, глаза потускли, в чертах уныние, смотрит так, словно всякая радость для него умерла. Я же, намеренный выдать свое любопытство за человеколюбие, сажусь с ним рядом и, тихо тронув его за руку:

– Помнишь меня? – говорю. – Я – школьник апамейский, а ты – спутник и ученик божественного Максима; мы с вами встречались в Анкире, когда учитель твой избавил семью и город от жестокого демона: и давно же это было!.. Скажи, совершил ли Максим еще что-нибудь чудесное, о чем можно поведать, – я бы с охотою и благодарностью тебя послушал; или же – да не будет! – что-нибудь дурное приключилось, отчего ты сидишь здесь один, в унынии и безмолвии?

Так говорю я ему; он же со вздохом отвечает:

– Желал бы я, чтоб все мы умерли там, в Анкире, навек оставшись счастливыми людьми, а не вспоминали прежней славы, отчего нынешние горести лишь язвят сильнее. Благословят тебя боги за готовность слушать, что мы испытали; впрочем, эта история, может, окажется и поучительной.

Давно уже примечал я за нашим учителем, что ни слава, ни повсеместно оказываемое почтение его не радуют, словно гостя, пресыщенного пышным пиром. Мы приступали к нему с расспросами, кто с осторожными, кто с нескромными – каждого на свое побуждает дерзостная любовь, – он же неизменно отделывался от нас шутками и недомолвками, ускользая из наших рук, как египетский чародей. Пришли мы в Аспону с намереньем провести в тишине несколько дней. Учитель искренне забавлялся, разговаривая с тамошними жителями, которые дальше своего города ничего не знали и имени Максима никогда не слышали. Тут кому-то из нас пришла в голову мысль, показавшаяся счастливой, а на поверку ставшая причиною всех наших бед и унижений. Как бы невзначай мы спросили его, доводилось ли ему видеть своего демона-хранителя и беседовать с ним, и правду ли говорят, что у иных людей хранители не демонической природы, но божественной. Когда же Максим ответил, что демона своего видел, и не один раз, мы друг с другом заспорили, может ли быть в человеке такая сила и мудрость, чтобы демон являлся по его призыву, и сошлись на том, что, если и бывало такое, то лишь в древности, когда боги и пировать с людьми не гнушались, а в наш век это лишь забавы поэтические. Максим слушал нашу распрю с улыбкой, ибо от него не могло укрыться, для чего мы ее затеяли: но вдруг спросил, знаем ли мы поблизости достойное место для такового обряда. Себе не веря, мы отвечаем, что знаем, и ведем его туда, где можно этим заняться, не оскорбляя богов и не боясь праздного внимания: Максим свершает заклятие, являет нам, несчастным, тайны, о которых слова молвить не дерзну, и вот уже стоит перед ним некто высокий, вопрошая, чего ради он пожелал его видеть. А Максим медлит мгновенье и говорит, не стесняясь нас, жадно слушающих, что давно уже тяготит его одна вещь: сызмальства он был приучен подражать лучшим и соревноваться с несравненными; и прилежание свое, и дерзость он посвящал тому, чтобы течь по стопам мужей, имя свое прославивших целомудрием, философской жизнью и чудотворной добродетелью; и вот, долгие годы сим занимаясь, он ныне видит, что на избранном пути превзошел всех и ныне покинут на самого себя, томимый тоскою; остается ему или безрассудная самонадеянность, или скотское бесчувствие, равно позорные для философа. – «И только?» – спрашивает демон. «Только», – отвечает Максим. «Ну, простись с печалью, – говорит тот, усмехнувшись, – найду я тебе соперника, с которым не постыдишься выйти на арену; все твои силы понадобятся, чтобы его одолеть; зато и слава твоя будет такою, какова не бывала у живущих». С сими словами он пропал; огонь погас, и мы во тьме, головами сшибаясь, пробираемся к двери, гадая, чему мы были свидетели и куда влечет нас божественный пыл нашего наставника.