Роман Сенчин – Сквозь мрак забвения. Статьи, рецензии 2021 года (страница 6)
Мне больше по душе именно те его стихотворения, которые скорее для чтения.
Стихи нынче, мягко говоря, не самый популярный объект чтения. Многие отмахиваются: сложно, скучно, заумно. Можно согласиться, но не абсолютно. Есть поэты, причем талантливые и глубокие, которых читать интересно. Среди них и Константин Комаров. И даже в не самых лучших его вещах обязательно блеснут удивительные и удивляющие строки… «Бьются рифмы в голове задраенной», «Воздух, полный вмятин/Птицей пал в окно./Спят, еще не спятив,/двое как одно», «Беззвучных слов пустые гильзы»…
Книги Комарова до недавнего времени выходили в основном в родном Екатеринбурге. Но в прошлом году появился сборник «Почерк голоса», выпущенный «Русским Гулливером», в этом «Только слово» – «Зеброй Е», издательствами общероссийского масштаба. И хоть вряд ли эти книги можно найти в любом книжном магазине, но так или иначе поэзия Комарова становится доступнее. К тому же существуют сайты толстых литературных журналов, где его подборки не редкость.
Создатель сложных героев
Продолжается череда 200-летних юбилеев русских классиков. Пушкин, Гоголь, Гончаров, Лермонтов, Тургенев… Настала пора вспомнить и Алексея Феофилактовича Писемского, который родился 23 марта 1821 года.
Писемского и при жизни исключали из первого ряда писателей, заживо хоронили не только его самого, но и им написанное; продолжилось это и позже, но все-таки к числу полузабытых и нечитаемых Писемского отнести нельзя. К некоторым его произведениям не просто обращаются сегодня, но и дискутируют, ломают копья.
В этом, наверное, и надежда на бессмертие для так называемых
Писемский писатель социальный. Многие его герои врощены в общество, а точнее в то, что мы нынче называем словом «социум». Быть однозначно положительным или отрицательным в социуме невозможно. Неизбежно идешь на компромиссы, если не лжешь, то уж точно далеко не всегда рубишь правду-матку, лавируешь, подстраиваешься… И Писемский, наверное, как мало кто сумел показать реальных людей – сложных, провоцирующих на споры хотя бы с самим собой. Вроде и осуждаешь, но тут же и оправдываешь, называешь подлецом, но и сочувствуешь.
Алексей Феофилактович прожил почти шестьдесят лет. Написал много. В 1959 году вышло наиболее полное собрание его сочинений – в девяти томах, хотя очень многое и это собрание не включило.
Не всё в равной степени пережило время, но некоторые произведения стоит прочесть. Повесть «Тюфяк», рассказы «Старческий грех», «Питерщик», романы «Взбаламученное море», «Люди сороковых годов», «В водовороте», цикл рассказов «Русские лгуны», «Путевые очерки» о Каспийском море, окружающих его землях и живущих на них людях…
Но лучшим произведением Писемского, по-моему, является его роман «Тысяча душ», о котором я хочу сказать подробнее.
Он удивительно легко читается, а порой кажется поразительно современным. Роман написан в 1858 году. Это один из первых, если не первый, большой – тогда было в ходу слово
Писемский идет по ненаезженной дороге и делает множество открытий, которые привели в восторг, но и замешательство тогдашних литературных критиков.
Сначала было молчание. Потом в журнале «Всемирное обозрение» негодующее недоумение литератора Владимира Зотова: «В настоящее время, когда равнодушие наших журналов к литературе дошло до крайней степени, – появляется лучший роман г. Писемского, имеющий огромное литературное и общественное значение, роман, которому суждено составить эпоху в нашей литературе, встать рядом с „Мертвыми душами“ и повестью „Кто виноват?“. Если бы г. Писемский не написал ничего более – и „Тысячи душ“ довольно, чтобы о нем никогда не забыла русская литература. Так почему же молчат толстые журналы?!» После этого критики осторожно стали о романе писать.
Дмитрий Писарев, самый смелый и, на мой взгляд, умный из критиков «золотого века» русской прозы, в 1861 году опубликовал статью под названием «Писемский, Тургенев и Гончаров». Но сосредоточил свое внимание на романах Гончарова, роману же Писемского уделил совсем мало слов. Но зато каких:
«…о таком романе, как „Тысяча душ“, нельзя говорить вскользь и между прочим. По обилию и разнообразию явлений, схваченных в этом романе, он стоит положительно выше всех произведений нашей новейшей литературы. Характер Калиновича задуман так глубоко, развитие этого характера находится в такой тесной связи со всеми важнейшими сторонами и особенностями нашей жизни, что о романе „Тысяча душ“ можно написать десять критических статей, не исчерпавши вполне его содержания и внутреннего смысла…» Впрочем, ни одной отдельной статьи о «Тысяче душ» Писарев не напишет, хотя и будет упоминать Писемского и его роман только в превосходной степени.
Наверное, критики пришли в замешательство не столько от сюжета романа. А сюжет такой. Яков Васильевич Калинович, выпускник Московского университета, приезжает в уездный город Энск и занимает должность смотрителя уездного училища. В него влюбляется дочь вышедшего на пенсию предшественника Калиновича Настенька, дело идет к свадьбе, но он выбирает Полину, обладательницу тысячи душ крепостных. Калинович уезжает в Петербург, с помощью связей Полины и ее бывшего любовника, казнокрада князя Ивана делает карьеру и в итоге становится исполняющим обязанности губернатора. Но чиновники-коррупционеры, с которыми Калинович вел борьбу, побеждают. Его отправляют в отставку, сам он чуть не попадает под суд; жена умирает, зато в его жизнь возвращается Настенька, которая выходит за него замуж.
Смутили критиков, скорее, персонажи, слишком живые – неотшлифованные литературностью. Петр Михайлыч, отец Настеньки, вдовец, вроде бы добрейший и бескорыстнейший человек, сожительствует со своей экономкой. Без венчания это, конечно, грех, но важнее другое – когда он умирает, экономка остается без крыши над головой, без куска хлеба. И только скорая смерть избавляет ее от сумы… Нехорошо Петр Михайлыч поступил. И его дочь тоже…
Сама Настенька, молоденькая девушка, курит (редкое в литературе того времени явление), энергично стремится женить на себе Калиновича, позже она откровенничает о свободе любви, о том, что готова была жить с тем, кто о ней заботился, после побега Калиновича и смерти отца, но «он сам не захотел». Настенька становится актрисой, при первом же свидании садится Калиновичу на колени, а потом с легкостью выходит за него замуж.
Калинович же – идеалист в начале романа, затем становится частью коррупционной цепочки, достигает значительного поста и после этого начинает выводить на чистую воду своих недавних благодетелей. Но это можно трактовать не только как стремление принести пользу государству, а как простую месть за унижения, за жизнь с некрасивой, но богатой женой, за тысячу душ крепостных, которые не принесли счастья.
В общем, сложные герои. Нелитературные какие-то. Будто не придуманные, а вот такими, многомерными, взятые из живой жизни. Писемский обладал этим даром – писать так, что забываешь, что это литература. Словно не читаешь, а подсматриваешь. Подсматривать нехорошо, но ведь так интересно.
Претенденты на «Нацбест»
Если я вижу, что в лонг- или каком-нибудь ином листе есть книга Германа Садулаева, начинаю с нее. Садулаев – очень умный человек, а книги умных людей полезно читать. Эта книга посвящена готам. Не молодежной и почти исчезнувшей субкультуре, а исчезнувшему народу (или союзу германских племен), что в первой половине первого века нашей эры завоевали почти всю Европу, а на клочке Крыма сохраняли государственное устройство до XV века.
Как человек ума недалекого я вряд ли понял суть книги. Но прочитал буквально запоем – интересно, познавательно, увлекательно. Книга состоит собственно из писем, а также рассказов, статей, одного интервью. Большое значение имеет послесловие, оно же комментарии. Автор не слишком убедительно объясняет нам, что большинство писем и других текстов принадлежат не ему, а одному малоизвестному полусумасшедшему ученому, с которым автор находился в переписке и, видимо, один раз короткое время пообщался лично.
Я хоть и простодушный человек, но в ученого не поверил. Главным образом потому, что встреча и общение автора с ученым описаны не очень-то правдоподобно. Цитата:
«В августе я был в Крыму. Мои друзья встретили меня на дороге из Евпатории в Севастополь, у Орловки, чтобы отвезти в долину Узунжи. Пока я грузил в микроавтобус свои вещи, к нам подошёл бойкий мужичок неопределённого возраста. Он попросил добросить его до какой-то развилки. Место в микроавтобусе было, и друзья после некоторого колебания согласились. Усевшись, попутчик сразу сообщил, что является обитателем дурдома, но что он почти нормальный и что его отправили инспектировать санатории. Мы ехали вместе около часа, и всю дорогу он не умолкал: сыпал безостановочно какими-то очень точными, но бесполезными данными, а ещё рассказывал скабрезные анекдоты, смешные стихи и песенки. У меня сложилось впечатление, что он не так прост, каким хочет казаться. Если бы он хотя бы упомянул готов, я бы его узнал. Но он ничего не сказал про готов, и я ничего не сказал, и мы не узнали друг друга. Он вышел на развилке. Кажется, ему надо было в Бахчисарай».