Роман Сенчин – Поминки (страница 3)

Это сейчас модно – жить без телевизора. «У нас дома нет телевизора», – гордо заявляют прогрессивные люди. И не добавляют, что у них зато куча других устройств для получения информации, да и телепрограммы они смотрят, но в ноутбуках, айфонах, планшетах.

У нас с женой телевизор есть, висит на стене. Включаем его, только когда смотрим фильмы из интернета. Может, поэтому и не заразились… Чулпан Хаматова недавно сказала: «Жалею, что в последние годы не смотрела телевизор, не видела, что происходит». Хм, если б смотрела, была б сейчас с Машковым и Певцовым.

Интернет помогает выбирать ту информацию, которую мы считаем объективной. Правда, главное слово здесь – «считаем».

Гряды с ягодой. Основная их часть в низине, где и без дождей почва всегда сыроватая.

Раньше тут была болотина, которую мы с отцом заваливали лапником, мелкими жердями, гнилушками; туда сносили сухую траву, картофельную и помидорную ботву, подсолнуховые будылья. Сверху придавили всё это землей, и получилась большая деляна, которую подпитывает влагой близкий пруд.

Этот пруд, этот огород, эту викторию я описывал уже десятки раз. Интересно было бы подсчитать, что больше принесло мне денег – реальная виктория или гонорары за публикации и издания текстов, где герои собирают, пересаживают, пропалывают, продают ее… Наверняка гонорары. Не наверняка – точно. Но если бы не было этой виктории, работы с ней, то не было бы и текстов. Может быть, были бы другие тексты, а может быть, и нет. Может быть, эти другие тексты не стали бы печатать…

И вот она снова, виктория – вернее, снова я рядом с ней – темнолистая, под ствольями всех этих сорняков-полудеревьев. Присаживаюсь на корточки, ворошу листву. Есть ягоды. Зеленые, белые, розовые, красные. Мельче, чем в прошлом году.

Хоть и можно их здесь не поливать, но лучше, конечно, помогать подпочвенной влаге. Да и удобрить весной раствором навоза перед цветением не мешает. Ну и прополоть в мае–июне раза два.

«Полоть», «прополоть»… Слишком часто я употребляю эти слова. Можно найти синонимы, но все они будут неточными. Одни слишком мягкими, другие эмоциональными, экспрессивными. «Полоть» – самое подходящее. Видится за ним методичное, без спешки, упорное, постоянное. Полчаса, час, два, день, другой, пятый, двадцатый… Да так оно и есть на самом деле – если хочешь содержать огород в порядке, то полгода ею только и надо заниматься. Прополкой.

Руки опять, сами собой, хватаются за сорняки. Надо, необходимо избавить от них гряду, освободить, дать виктории больше света, больше витаминов земли, которые отбирают мокрец, осот, марь. А мозг осаживает: «Ну ты хоть переоденься».

И я поднимаюсь, иду к дому. Стряхиваю с джинсов пыльцу желтушника. Уже вымахал с десятилетнего ребенка и цветет, гаденыш.

Избушка у нас маленькая. Комната и кухня, которая в деревянных домах часто служит и чем-то вроде зала. Впрочем, и в современных квартирах кухни совмещают в себе и столовую, и гостиную. Правильно, я считаю. В нашей кызылской квартире кухня была крошечная, поэтому есть – когда мы собирались всей семьей из четырех человек – приходилось в зале. Носили тарелки туда-сюда.

В мае, когда сдавал документы на наследство, узнал, что общий метраж избушки – четырнадцать метров. И вот здесь, на этих метрах, родители провели почти двадцать девять лет. А первые три года часто жил и я – после переезда из Кызыла пытался устроиться в ближайших городах Минусинске и Абакане, но не очень-то получалось.

Летом у меня было место во времянке-биндюжке, а зимой приходилось теснить родителей. И сестра, бывало, со своим парнем иногда ночевала здесь; тогда я спал на стульях.

Домик этот, как и викторию, пруд, огород, тоже можно встретить во многих моих вещах. И всегда в нем жили персонажи, очень похожие на моих родителей, так или иначе с них списанные, наделенные их чертами. Теперь вот пришло время описывать его пустым.

Он пуст с тринадцатого февраля.

Двенадцатого похоронили маму, помянули у Лены, и я на такси отправился сюда. Переночевал, прибрался и на вечернем автобусе уехал. В Минусинске передал Лене сумку с фотографиями. (Фотографий было много – в самолет с такой ручной кладью бы не пустили.) Больше ничего из родного дома забирать не стал.

Родного… Да, за эти десятилетия он стал родным. Хотя я и не жил в нем изо дня в день. Но в нем жили мои родители… Может быть, выражение «родительский дом» более точное – даже песня есть такая: «Родительский дом – начало начал…» Правда, какое это начало начал, если я оказался здесь в двадцать два года и поселился раньше родителей. А через три года уехал учиться в Москву и застрял там на двадцать лет.

И родители ведь городские, этот дом долго воспринимали как временное жилище, пытались заработать на квартиру. В Кызыле у нас была трехкомнатная квартира…

Трехкомнатная квартира, дача, автомобиль «москвич», капитальный, как в наших местах называют – «заливной», – гараж. Два ковра на стенах, хрусталь в серванте. Упакованная советская семья.

До середины восьмидесятых, кажется, всё было неплохо. Впрочем, помню, часто приходили гости, ровесники родителей, обсуждали какие-то важные проблемы. Сейчас могу фантазировать, но на самом деле не помню, о чем именно говорили. Может, о чем-то подобном стали говорить и мы, повзрослев, в конце девяностых, в нулевые, десятые – люди всегда недовольны настоящим, не зная, что дальше зачастую бывает еще хуже.

Потом началась перестройка со статьями в газетах, передачами по телевизору о том, как было плохо в прошлые семьдесят лет. А теперь станет лучше. Родители, да и вообще многие вокруг, воодушевились, на деле же вместо дефицита сыра, сосисок, мяса без костей, кофе появились талоны на почти все продукты, и талоны эти еще нужно было отоварить; началась борьба с алкоголизмом с помощью ограничения его продажи, и тут же появились настоящие, грязные и злые, в прямом смысле потерявшие человеческий облик алкаши; киношные Афоня и сосед Бусыгина из «Осеннего марафона» стали казаться милым напоминанием о безобидных, забавных выпивохах. А следом повылезали наркоманы.

Теряясь в настоящем, люди вспоминали о корнях, и советский народ распался на десятки тех народов, из каких был когда-то слеплен. Или сплетён. Границы между республиками, которые раньше и не замечали, стали важными; оказалось, их определили несправедливо. Армяне стали мешать азербайджанцам, а азербайджанцы армянам, месхетинцы узбекам, киргизы таджикам. И всем им – русские.

Из друзей русские мгновенно превратились в оккупантов.

Ну, наверное, не мгновенно. Тлело. Но тление может остыть, а может стать пламенем, если подбросить горючего. Здесь вот стало, превратилось в пожар…

Один очень популярный литератор, имя которого теперь лучше не произносить, не так давно, хотя и в иной уже реальности – в своей программе на не существующей теперь радиостанции – сказал: плохо, что нынешние писатели увязли в девяностых, в еле выживающих родителях, в заброшенных детях, выясняют отношения со своим детством. Скучно, мол. И добавил, что ждет, когда я, Роман Сенчин, начну писать фантастику.

Да, он меня ценит. Или ценил. В последние месяцы многое обесценилось или, наоборот, выросло в цене. Некоторые считают, что в России остались одни подонки, а последние нормальные уехали в феврале–марте. А здесь считают с точностью до наоборот.

Тогда же – «не так давно» – всё еще было более-менее, еще можно было думать о литературных стратегиях и тактиках. И, услышав сначала в эфире эти слова, а потом перечитав на сайте радиостанции, я всерьез задумался. Действительно, тридцать с лишним лет пишу, по сути, об одном и том же. Как раз о девяностых – если даже действие происходит в нулевые и десятые, о родителях, которые в девяностые еле выживали и еще умудрялись помогать моей семье, о деревне, в которой мы оказались, потеряв квартиру в те самые девяностые; да, выясняю отношения со своим детством, своей юностью, теперь вот какой-то странной взрослостью. Да, пора, показалось мне, всерьез попытать силы в другом жанре. Хоть на время покинуть эту свою исповедальность, то откровенную, то слегка прикрытую нехитрыми приемами вроде повествования от третьего лица.

В фантастике у меня наверняка ничего не получится, а вот антиутопию можно придумать. Тем более мыслишки есть, давно уже во мне поселились, не очень просятся становиться сюжетами, но и не забываются… Ну и антиутопии ведь неплохо читают – книги этого жанра в основном и занимают первые строчки рейтингов продаж, и в премиальных списках они главенствуют.

Но тут случилось двадцать четвертое февраля. И мыслишки про антиутопии, и наброски новых исповедальных вещей полетели в мусорный контейнер, который занимает всё больше места в моей голове.

О чем писать во время таких событий, какие происходят сейчас? Не в смысле постов в соцсетях, не рифмованных агиток, а в прозе, поэзии. Никто из нас, проживших большую часть жизни в относительном мире, кажется, этого не знает.

Странные события. Их с первого дня стали сравнивать с Великой Отечественной. Тоже «нацисты», тоже «защита Отечества», те же названия населенных пунктов и рек в сводках боевых действий…

В отличие от некоторых моих литературных сверстников, я не чувствую себя новым Эренбургом; я не хочу быть военкором, а тем более штурмовать Харьков, Гуляйполе или Изюм. Мне полтос, я живу в Екатеринбурге, я отслужил в армии больше тридцати лет назад и был уволен в звании рядового; я недавно похоронил родителей, и у меня вскоре должна родиться дочка. О чем мне писать?..