Роман Сенчин – Нубук (страница 8)

– На, хе-хе, – осторожно засмеялся лысоватый, – на немецкую фирму работать будем. Сдадут нашу область, к примеру, на девяносто девять лет и, да, и закрутимся.

Интересно, кто они? В костюмах, купленных лет тридцать назад, при галстуках, лица и фигуры работяг. Язык начитанных плебеев. Раньше, по книгам, по фильмам, я видел такими прорабов, каких-нибудь начальников участков, снабженцев или экспедиторов. А теперь, в девяносто седьмом году?.. Неужели остались такие должности и такие люди, просто о них не пишут больше книг, не снимают фильмов. А они, оказывается, сохранились, они ездят в свои командировки, совещаются в каком-нибудь главке, пытаются выполнять план, получают выговоры или поощрения, а на досуге ведут «умные разговоры», размышляют, какой тип правителя для нашей страны предпочтительней.

Густобровый сошел в Барабинске, лысоватый – через полтора часа, вместе с челночницей, на которую они в пылу спора так и не обратили внимания, в Чанах. Появились новые пассажиры, с новыми сумками, книгами и журналами, новыми проблемами, разговорами, а я все ехал, изнывая от скуки на своей верхней полке. По полчаса готовился спуститься и поесть; изредка выходил в тамбур курить. От безделья ныли привыкшие к работе мышцы, спать почти не получалось.

И все же конец трехсуточному заточению приближался. Чаще стали мелькать по сторонам дороги городки и села, ухоженней стала природа. Я с любопытством глядел в окно и читал названия станций: Нея, Мантурово, Галич, Буй… На десять минут мы остановились в Ярославле. Здесь уже по-настоящему цивилизованный перрон, – не надо спускаться по ступенькам из вагона, высота платформы – на уровне двери.

Я вышел, подрыгал затекшими ногами, через силу выкурил десятую за утро сигарету. Спросил у проводницы, когда будем в Москве.

– На двери купе проводников расписание, – сердито буркнула она, но тут же отчего-то подобрела, ответила вгладь: – Через пять часов приедем, бог даст.

– Спасибо.

Подсчитал, сколько придется ждать поезд на Питер. Он отправляется в двадцать один пятьдесят. Значит, шесть с лишним часов… Где провести это время? Не было бы сумок, прогулялся бы по столице – никогда ведь не видел ее, кроме площади трех вокзалов и станции метро «Комсомольская». (Возвращаясь из армии, как раз через Москву, сидел в метро на скамейке, боясь вокзальных залов ожидания.) Но ведь есть камеры хранения, – в прошлые времена, помнится, бросил в щель пятнадцать копеек и отдыхай без проблем налегке хоть двое суток. А сейчас, интересно, какие монетки надо бросать?..

– Заходим, заходим в вагон! – вдруг встревоженной наседкой стала сзывать нас проводница. – Стоянка сокращена!

И снова бег поезда, захлебывающийся перестук колес, мелькание станций, толпы людей на платформах в ожидании электричек.

В вагоне оживление. Сдают белье, роются в сумках, переодеваются в уличную одежду. Я тоже сдал наволочку, простыни, выбросил банку с остатками прокисшей вареной картошки, жирные пакетики из-под сала, курятины; переоделся в туалете, побрился. Постоял в тамбуре, выискивая взглядом столбики с указателями, сколько еще осталось до Москвы километров. «48», через минуту «47», «46»… Четыре с лишним тысячи километров позади, и вот – сущая ерунда.

– Подъезжаем? – бодро, будто товарищ по интересному, но опасному приключению, что вот благополучно заканчивается, спросил вошедший в тамбур сухощавый мужичок с пачкой «Явы» в руке.

– Да, кажется, – кивнул я и тут же уточнил: – Но мне еще до Питера.

– У-у, я тоже дальше, в Днепропетровск. Решил родителей повидать. – Он закурил. – Два года не выбирался, не получалось.

Я снова кивнул сочувствующе, а мужичок, видимо приняв мое кивание за готовность поговорить, продолжил:

– Тут всё грозятся визовой режим вводить, загранпаспорта… Какие загранпаспорта с Донбассом? Я там до двадцати семи лет прожил, потом на север рванул, бурильщик я… Вот пенсия скоро, думаю, чего делать. То ли к родителям возвращаться, дом там родовой наш, то ли уж в Юганске… А ты чего в Ле… – он кашлянул и поправился, – в Питер-то? На учебу?

– Нет, работать.

– У-у… Петербург, говорят, город красивый… не довелось, жалко, побывать…

– Еще побываете, – улыбнулся я и сам почувствовал, что улыбка получилась снисходительно-ободряющей.

Часть вторая

1

– Почему заранее не сообщил? – Мы ехали в Володькином сто двадцать четвертом «Мерседесе»-купе (как он мне сразу же представил машину); на заднем сиденье равноправными пассажирами – сумки с моим добром, за широкими черноватыми стеклами машины плавно сменялись строгие, одноцветные здания Большого проспекта. – А если б меня вообще не было в городе?

– Да-а, – я виновато пожал плечами, – звонил пару раз, не дозвонился.

– На мобилу-то точно не звонил. Она всегда со мной.

– Что?.. – не понял я. – Что с тобой?

– Понятно. Ладно, все в порядке.

В Питер я приехал в шесть тридцать утра и сразу, как загипнотизированный, не чувствуя тяжести сумок, не заботясь о том, что надо найти Володьку, побрел по Невскому… Вот станция метро «Площадь Восстания» – знаменитый «Барабан», здесь я первый раз в жизни назначил свидание девушке, а она, классически, не пришла; вот кинотеатр «Художественный», куда мы с Володькой пробрались без билетов на премьеру «Интердевочки»; вот некогда любимое неформалами кафе, которое наконец-то обрело свое народное название «Сайгон», но зато превратилось в музыкальный магазинчик; вот Аничков мост со знаменитыми статуями (некоторые детали этих статуй я изучил досконально: услышав от кого-то, что на одном из конских яичек высечено лицо Наполеона, я часами его тщетно выискивал), на этом мосту я стоял в последний вечер перед тем, как отправляться в армию, уже лысый, и всерьез подумывал утопиться; вот Гостиный двор, где мы пытались с Володькой устроить бизнес на перепродаже дефицитных электромясорубок и кофеварок; Дом книги, возле которого я купил дефицитнейший тогда томик Набокова за двадцать пять рублей… Пестрая громада Спаса-на-Крови справа и сумрачный разлет колоннад Казанского собора слева… Котлетная на углу Невского и Мойки, центральный телефон, арка Главного штаба, Дворцовая площадь, неизменно нарядный Зимний… Дальше, по Миллионной вдоль Эрмитажа… Памятник Суворову в виде античного бога, Марсово поле; через Троицкий мост на тот берег Невы… И здесь мне все знакомо – конечно, Петропавловка, планетарий, Александровский парк; вон там «Аврора», вон виднеется напоминающий голубую трубу минарет мечети…

Очнулся я лишь в районе метро «Чкаловская» и стал звонить Володьке. Было около десяти утра, но нашел я его уже на работе.

Судя по голосу, он не удивился, просто спросил, где я, и через полчаса подъехал. Теперь мы гнали на его приземистом, на вид полуспортивном «Мерседесе»-купе по Большому проспекту.

Я спросил, делая голос шутливым и приподнятым:

– Куда путь держим?

Володька ответил сухо:

– Ко мне.

Проскочили по какому-то мосту.

– Это мы теперь на Васильевском, что ли? – Я высунул голову из окошка.

– Ну да, на нем…

Мало обращая внимания на холодность Володьки, я ликовал. Ведь я снова оказался на моем любимом Васильевском острове!

Здесь, в октябре восемьдесят девятого, устав от общажной житухи, притеснений туркменов-пэтэушников, мы с однокурсником (жалко, как звали, забыл) сняли комнату у старушки. Всего-навсего за пятьдесят рублей на двоих. Прожили там полтора месяца, а потом были выгнаны за то, что к нам в окно, на второй этаж, забрался Володька – ему негде было тогда переночевать (вход в общежитие наглухо закрывали в десять вечера, а он опоздал). Старуха засекла, как залазит Володька, и с готовностью закатила скандал; однокурсник ей что-то грубо ответил, и мы вернулись в общагу…

За те полтора месяца я почти не появлялся на занятиях, а гулял по городу. Денег было, мягко говоря, не густо, и гулять приходилось пешком, чаще всего вблизи дома, то есть – по Васильевскому.

Я облазил все проспекты и линии, берега речки Смоленки, бродил по заболоченному кладбищу, добирался до Галерной гавани и Морского порта, до Северного побережья, где, казалось, прямо со дна залива поднимаются многоэтажные новостройки. А вечером, устало лежа в маленькой, зато с высоченным потолком комнате, представлял себя петербуржским студентом девятнадцатого столетия.

– Ты на Ваське, что ли, живешь? – спросил я, ерзая на сиденье, пытаясь разглядеть, узнать каждый дом.

– Да, на Морской набережной. Уже скоро. Но надо сначала в магазин завернуть – холодильник пустой. Ты-то, наверно, голодный. – Впервые за время поездки в голосе Володьки появилось участие.

– Ну, так… – Я почему-то почувствовал неловкость, тем более что после похода от вокзала до «Чкаловской» аппетит действительно нагулял не слабый. – Кстати, Володь, как того парня звали, не помнишь? С которым я комнату здесь снимал?

– Дрон… Андрюха. А что?

– Вспомнился просто.

– Он здесь, если тебе интересно, тоже дела крутит приличные. Можно ему позвонить.

– Давай! – обрадовался я и стал высматривать таксофон.

Что-то запикало. Я повернулся на звук. Володька уже держал телефон возле уха.

– Алло! Дрон? Здорово! – сыпанул восклицаниями. – Как жизнь?.. У, ясно. Знаешь, кто рядом со мной сидит? Ну, угадай… Твой сожитель, ха-ха! Да какой… Ромку помнишь? Вместе комнатушку снимали, еще когда в путяге учились. Ну вот приехал, к себе везу… Подъезжай, будет время… Ага… Мне надо еще по делам смотаться, а вы можете посидеть… Ладно, приезжай, как освободишься. Давай!