Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 89)
Сначала мы даже «одерживали верх», оттеснив противника к палатке. Крепкий Паша практически вырубил одного, но потом ситуация изменилась. Откуда-то на подмогу шашлычникам прибежали еще несколько здоровенных мужиков‑украинцев, так что у них получилась настоящая интербригада. Соотношение сил изменилось один к двум не в нашу пользу, и мы начали получать. В этот момент я дрался с каким-то мужиком в летах, он орудовал шампуром — сначала пытался меня колоть, я увернулся, шампур соскочил, оставив ссадину на животе. Тогда он стал размахивать им, как саблей — лупить с двух сторон, к нему подбежал еще один, через какое-то время — в драке его сложно отметить, кажется, что все тянется часами, а на самом деле доли секунды — я оказался у фанерного щита. Рядом со мной дрался Паша, меня уже дважды сбили с ног, пьяные продавцы вопили, чтобы им выдали «этого, да, в синей рубахе» — меня то есть. Не было страшно, но в голове появилось осознание: не уверен, что выйду отсюда живым или, по крайней мере, на своих ногах. Паша крикнул, чтобы я уходил, потому что иначе нас всех не выпустят, и я побежал вдоль песчаного пляжа — не думая; через минуту остановился, осознал, что это неправильно, и побежал обратно — на помощь. Наши уже быстро шли навстречу — торговцы за ними не увязались. У Олега бутылкой была рассечена бровь, кровь стекала по лицу, Володе разбили голову, но по касательной, остальные отделались синяками, а Максима просто избили пощечинами: он совсем не умел драться, его били, он поднимался, его били снова. К нам присоединился Леша — он проспал все время битвы под скамейкой на пляже. Леша не помнил ничего, но, узнав, что была драка, стал спрашивать: «Как я бился?» Его успокоили, сказали, что здорово, но он не совсем верил и переспрашивал — мы не хотели его огорчать и придумывали подробности. Потом еще выпили, около лагеря я подрался с Ваней, он в групповой драке не участвовал, пришел раньше, нас растащили, он говорил, что зря я полез к шашлычникам, надо было побазарить.
Потом мы сидели у палатки и курили. Я считал себя виноватым, и мне было довольно противно. Болели ребра, сочилась кровь, от ударов шампура останутся шрамы. Олег говорил: «Хорошо, что подрались, теперь будет что вспомнить». А Леша, вообразив себя в родном Ясеневе, твердил: «Сейчас позвоню знакомым ребятам, они этих шашлычников на части порвут». — А потом переспрашивал: «Ну, как я бился?..»
…Через два дня боевики захватили Грозный, Лебедь вылетел подписывать мир. Мы узнали об этом случайно: ни телевизора, ни радио у нас не было. Сели вечером у костра (несмотря на разность наших политических убеждений, мы чувствовали горечь общего поражения и солидарность), играли на гитарах, пели Шевчука: «А наутро выпал снег после долгого огня. Этот снег убил меня, погасил двацатый век»… На нас вдруг дохнуло чем-то ледяным и подлинным, таким, что сводило скулы и хотелось это изменить. Нас воспитывали в Советском Союзе, на примере пионеров‑героев, сложись обстоятельства иначе, мы сами были бы там — среди обгорелых кварталов павшего Грозного, и отступать было бы некуда, и пришлось бы драться, как получится, но по-настоящему.
Спустя несколько месяцев мы встретились в Москве, наша драка уже переместилась из категории поражения в раздел героических приключений. Я помирился с Ваней, все участники битвы вспоминали подробности: кто кому успел попасть, и вообще, как было круто — за историю студенческих поездок в Евпаторию такая драка случилась в первый раз. Выпив, покричали «Слава России!», а потом Олег предложил скандировать «Хайль блиттер!», то есть «Слава поллитру!». Мы были не против.
«Стикс»
Давай хлопнем по одной,
ну а после отведи меня домой,
Это так недалеко, за два шага за углом,
там, где светло.
Мы с Лешей встречали московский поезд на вокзале в Евпатории. Приехали раньше, гуляя по городу, просто из любопытства зашли в знаменитую тамошнюю мечеть. На ее стенах висели турецкие националистические плакаты, а старик — крымский татарин, обозвав нас «русскими собаками», велел убираться. Мы решили не связываться со стариканом. Подумали: воевал против русских еще в Великую Отечественную войну, а может, сейчас крыша поехала. Съели мороженое, нашли на окраине брошенную водокачку — проржавевший цилиндр с множеством заклепок. Она жила самостоятельной жизнью: наверху гнездились птицы, а у подножия, в тени, шуршали насекомые. При прикосновении корпус башни тихо гудел — словно вспоминал звуки наполнявшей его воды.
Московский поезд появился примерно в четыре часа, мы разыскали вагон и увидели Андрея — моего приятеля и его девушку Ларису — оба в черных джинсах и черных майках, блондины. Быстро нашли им приличный флигель недалеко от раскопок, заплатили за все время проживания. Через пару дней наша вторая бригада (ребята, с которыми я приехал в Евпаторию) должна была уехать, я собирался в Москву вместе с ними. После заселения отправились в бар — отметить приезд…
У нас была разработанная схема приема алкоголя. Начинали пить в одном из баров на главной улице Заозерного. (Как правило, совершенно пустой, автомобили там были редкостью. Когда я вернулся домой после полутора месяцев жизни в Заозерном, меня чуть не сбила машина — я разучился осторожно переходить дорогу.) В части выбора алкоголя тоже были особенности. Водка подразделялась на два вида: дорогая финская с оленями и дешевая польско-израильская сивуха. Запомнилась водочная этикетка в одной из палаток: на красном фоне с размашистыми гербами был изображен император Александр Третий, под ним подписано — латиницей — «Svatoy Nikolai», а внизу «made in Israel». Пахла она ацетоном. У пива тоже было два варианта — чешское и местное, украинское. Тогда питье пива «просто так», не с похмелья или не в добавление к водке, почти не практиковалось. В общем, пили вино — крымское крепленое. Начинали с хереса (я где-то вычитал, что он улучшает аппетит), брали две-три пиццы. Потом покупали еще две-три бутыли обычного крепленого вина — «Монашеского» или красного крымского портвейна, и шли гулять, выпивая по ходу из бутылок.
…В этот вечер к нам присоединились заехавшие на пару дней соратники правых убеждений, работавшие на какой-то другой раскопке в Крыму: Денис и Сергей — студенты университета. У Сергея были висячие усы в стиле Хетфилда из «Металлики». Он держал себя солидно, когда выпивал, становился еще более степенным. Денис особенно не выделялся — приятный молодой человек, довольно молчаливый — и сразу понравился Ларисе. Оказалось, что на Андрея, с которым почти случайно переспала перед отъездом, а вообще они собирались отдыхать вместе как друзья, она обращает мало внимания. Лариса была невысокой стройной блондинкой с резвым, даже буйным характером и милой родинкой на щеке.
В общем, мы страшно напились, устроили танцы вокруг подожженных газет в приморском кафе. Сергей качался на стуле, а потом упал, и я думал, что теперь он будет передвигаться так, сидя на перевернутом стуле, как в фильме ужасов «Звонок». Размахивали руками и ногами, изображая драку, а Лариса в это время пошла на пляж и, раздевшись догола, зашла в воду. Мы тоже пошли с ней купаться: я, Андрей и Денис. Над нами качался огромный звездный небосклон, в воде светились размытые пятна медуз — одна ужалила Андрея. Я почему-то думал, что мы доплывем до Евпатории, а если не доплывем, то утонем, и нас не опознают, именно потому, что мы без одежды. Как можно опознать человека по плавкам, мне в голову не приходило. Внизу вода казалась густой и плотной, словно деготь, по рукам бежали прозрачные пузырьки, и волны мерно поднимали и опускали нас — Лариса впереди, мы за ней.
Потом Лариса раздумала тонуть и повернула назад, к едва видным фонарям на набережной. Там пахло дымом шашлыка, на берегу лежал невменяемый Леша, Сергей шевелился возле стула. Затем мы пошли на раскопку, к кострищу, там никого не было, все уже спали. Мы поленились разжигать костер и сидели при свете зажигалок, они закончились через полчаса. Лариса выпила еще вина и свалилась без чувств. Мы с Андреем понесли ее домой на руках. Сначала несли по очереди, потом решили, что удобнее тащить за руки за ноги, но перед домом она вывернулась и в относительно приличном виде зашла, качаясь, под фонарь, который горел у нашей крыши всю короткую ночь.
Наутро Лариса, которая, видимо, не хотела оставаться с Андреем наедине, уговорила меня переехать из лагеря во флигель (там была свободная кровать), и я перенес вещи. Днем мы с Андреем пошли за помидорами, напились портвейна из железной бочки на рынке, а потом слушали песни Непомнящего: Андрей привез с собой магнитофон, а я взял у Леши кассету. Вечером я пошел отмечать «отвал» — отъезд нашей бригады. В этот раз пил пиво, поэтому домой вернулся трезвый, довольно поздно — думал, надо дать Андрею и Ларисе побыть вдвоем. Андрей лежал в темноте, на кровати — один. «Ларису увезли в больницу, у нее страшное заболевание, у нас тоже, мы заболеем завтра утром», — сказал он мне. Я решил не выяснять подробности и лег спать.
Утром шел мерный редкий дождь. Андрей рассказал мне, что Ларисе стало плохо, ее рвало желчью, он вызвал «Скорую» и поехал с ней в Евпаторию. Там заплатил за сутки лечения и остался на больничном дворе в час ночи. Обратно отвезти его — за два доллара — он попросил «Скорую помощь», доставившую Ларису. По дороге врач сказал ему: «Знаешь, что с тобой может утром быть то же самое, что с твоей подругой?» — и продал ему две таблетки без названия — тоже за два доллара. В итоге сумма дороги и таблеток составила четыре доллара, врач отдал один доллар сдачи с пятерки Андрея. Купюра оказалась старой и помятой, мы с трудом сбыли ее с рук. Пришлось отдать ниже курса.