Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 71)

— Ничего странного, — возражал отважный приятель. — Это ж собаки. Они на границе служат вместе с пограничниками.

— Что, все служат?

— Почти, — почесав голову, немного неуверенно отвечал Андрей. — Кроме пуделей. Эти в цирке работают.

— А Шарик? Шарик тоже служил?!

— Похоже на то. Уж очень умный пес.

— А сейчас чего не служит-то?

— Старый он. На пенсии. На курорте, на море…

— Ух ты, — зачарованно протянул Дениска, задним числом переживая встречу с самой настоящей пограничной собакой.

…Когда подошва Андрюхиной сандалии коснулась серой гальки коктебельского пляжа, уходящего влево от горы Карадаг, тогда, незаметно для Дениски и всех окружающих, на свет явился истинный смысл всего этого рискованного предприятия. Белокурая пятилетняя Светлана с алым покусанным сахарным петушком в руке, в одних белых трусах, без верхней части купального костюма, стояла у линии прибоя, романтично глядя вдаль и беззастенчиво ковыряясь в носу. Позавчера Андрюха протянул ей подтаявшую на жаре сахарную вату и неуклюже завязал знакомство, от смущения пялясь себе под ноги. Когда же разговор наконец склеился, словно между делом важно сообщил юной прелестнице, что частенько ходит на море совсем один, без родителей, ведь он уже взрослый и поэтому ничегошеньки не боится, а сегодня взял маму и папу с собой, чтоб не скучно было… И пообещал прийти на днях.

И пришел.

Мария Ануфриева

Стерва

— Та-та, та-та-та. Та-та, та-та-та. Та-та-татата, таратата-та-та-та-та… — пропела про себя Оля, когда поезд «Москва — Феодосия» вздрогнул, громыхнул и тронулся от перрона, увозя с черноморского побережья отдыхающих, прильнувших к пыльным окнам, чтобы в последний в этом году раз взглянуть на полоску городского пляжа и уже недоступное море.

Муж махал Оле рукой и напоминал Брежнева из документальной хроники — вправо‑влево, та-та, «До свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес». Он был старше ее на десять лет; разница между мужчиной и женщиной, которая стирается с годами, у них почему-то не стерлась, а с каждым годом все больше расползалась, грозя из трещинки превратиться в пропасть.

Над перроном в полуденном мареве стоял запах чебуреков, пахло куревом — неизменным спутником вокзалов, запрещай его не запрещай. Оля схватила за руку шестилетнего Гришку и махала в такт медленно уплывающему мужу и «Прощанию славянки»: та-та, и чуть быстрее: та-та-та.

При расставании всегда есть обоюдное мимолетное чувство вины: у провожающих — перед теми, кто уезжает, у собравшихся в путь — перед теми, кто провожает. Странное дело: вины нет, а чувство есть, и гремящие вслед уходящим поездам песни его только распаляют, взывая, быть может, к исторической памяти и архаическому страху перед дорогой и неизвестным: что станется с теми, кто уехал, что будет с оставшимися?

Оля тряхнула головой, но это не помогло. Поезд ушел, а чувство вины не пропало. Может быть, потому, что отъезда мужа она ждала. Ему было не объяснить, зачем ей понадобилось ехать за тридцать километров в Щебетовку, где раньше жила тетка.

Тетке, давно перебравшейся в Феодосию, можно было ничего не говорить.

Гришке поездку без него можно объяснить музейным днем: картинная галерея Айвазовского; дом-музей, где Грин жил, и дом-музей, где он умер; дом-музей Паустовского, приехавшего посмотреть места, где Грин жил и умер, и полюбившего их; дом Волошина, где он прятал красных и белых во время Гражданской войны. Феодосия, Старый Крым, Коктебель — это на целый день. При слове «экскурсия» Гришка поскучнеет лицом, как отец, и с удовольствием найдет себе дела во дворе теткиного дома.

Три дня Оля вынашивала мысль о поездке в Щебетовку, подыскивая мотивы, оправдания, аргументы. Так ничего и не найдя, решила, что цель ее путешествия — «просто так». Возвращаемся же мы в места своего детства, туда, где уже нет домов, друзей и памяти о нас, для того чтобы побродить, повздыхать и в очередной раз убедиться, что и тогда хорошо было не снаружи, хорошо было внутри.

— А поцеловаться три раза? — Гришка сложил губы трубочкой, закрыл глаза и потянулся к Оле.

— Раз! Два! Три! Хорошо себя веди!

Из летней кухни в глубине двора пахло прогорклым маслом. С шести часов утра каждый день тетка пекла пахлаву и караимские пирожки для отдыхающих на пляже; в Крыму все наоборот — летом работают, а зимой отдыхают.

— Интеллигенция, — вздохнула тетка, когда Оля напомнила ей про музеи, и перевернула сочащиеся маслом, засахаренные лепестки бронзовой пахлавы на сковороде.

Закрыв калитку, Оля пошла вниз по мощенной камнем дороге; задники сандалий звонко шлепали по голым пяткам. Тетка жила на улице Осоавиахима — почти на вершине Лысой горы. Отсюда открывался вид на весь город, порт и море — хоть смотровую площадку на террасе возле дома устраивай. Оля любила встать рано утром и смотреть на подрагивающий диск солнца, выраставший из моря, и корабли на рейде, величиной не больше чаек. Именно про смотровую площадку чаще всего говорил муж, осторожно спрашивая у Оли, на кого тетка составит завещание.

Одним концом улица Осоавиахима карабкалась на гору, пологие склоны которой были покрыты выжженной колючей травой с редкими оазисами зелени. Другим — бежала с горы, ветвилась узкими переулками, по обеим сторонам которых за невысокими заборами росли вишневые деревья, а у ворот в тени дремали «крымские овчарки» — так взамен утерянной легендарной породы называли коротконогих, приземистых, деловитых дворняг.

С Осоавиахима Оля свернула на Неглинную, оттуда — на Свободы и прямо — к городскому рынку, возле которого останавливались автобусы пригородного направления.

Дышать медленно, дышать глубоко. Воздух должен достать до желудка — главного врага на пути из Феодосии в Щебетовку. Так было двадцать лет назад, теперь не должно укачать.

Маршрутки здесь до сих пор не завелись, ходили такие же, как и прежде, рейсовые автобусы — строго по расписанию. Оля протянула водителю рубли — все никак не привыкнуть — и села на продавленное сиденье к окну.

Когда тетка жила в Щебетовке, а они приезжали к ней летом, мама покупала для Оли на рынке соленые огурцы перед дорогой: сначала за рубли, затем за гривны, а были ведь еще и «купоны» — странные деньги, еще не гривны, но уже не рубли. Хотя рубль тогда тоже был в почете. Достаточно было показать рубли и вопросительно взглянуть на продавца, он тут же кивал, протягивал руку и клал рубли под низ пачки «купонов», а когда заталкивал их под резинку, было видно, что твоих земляков сегодня перебывало немало.

Автобус покружил по тенистым улочкам, выкатился из города и не спеша пополз по узкой дороге: справа — виноградники, слева — село Подгорное, а над ним — попа мадам Бродской. Она же — Ляля-Тепе, самый западный отрог хребта Тепе-Оба, она же, с легкой руки феодосийских извозчиков, Мадам Бродская, гора Бродской, Бесстыдница, Попа и попа Бесстыдницы. Не зная названия, нипочем о нем не догадаешься, и гора кажется обычной горой. Но стоит услышать про филейную часть жены феодосийского аптекаря, каждый раз, проезжая мимо, будешь улыбаться, отмечая ее сходство с пятой точкой человеческого тела. Впереди — Узун-Сырт и Кара-Даг, у подножия которого конечная цель ее путешествия — Отузы-Щебетовка.

Маленький округлый автобус, как и раньше, похож на дыню, в которой с каждой остановкой семечек все прибавляется, а свободное место и воздух убывают. Она бы давно лопнула, не будь у нее железных боков.

Скорее бы Коктебель — там автобус-дыня становится почти пустым: на остановке успевшие взмокнуть за время пути пассажиры, подталкивая друг друга, изливаются на тридцатиградусный, но все же свежий воздух, а ей до свежего воздуха — всего одна остановка. Оля прикрыла глаза; под веками поплыла знакомая дорога — та же, что и за окном, но двадцатилетней давности.

Кто-то открывает форточку, кто-то ругается: «уступите бабушке место», кто-то раздраженно бросает: «ребенка продует». Ругаются не на нее, она и есть ребенок. Беспокоиться надо о другом: ребенка не продует, а укачает. Лучше бы продуло.

Скорее бы Планерское. Справа уже показалась высокая гора с самолетиком на верхушке. Взрослые говорили, что на «планерной горе» во время соревнований погиб летчик.

— Скоро Коктебель? — растягивая слова, спрашивает бабуся слева.

— Да вот сейчас и будет, — заверяет ее соседка. — Если к рынку надо, на второй остановке выходите.

«Что такое Коктебель? — в ужасе думает Оля, высасывая из огурца мякоть. — Еще одна незапланированная остановка?»

Автобус въезжает в знакомый поселок Планерское. Бабусю выносит поток пассажиров. Оля понимает, что Планерское — и есть Коктебель, и облегченно вздыхает. От огурца осталась только расползшаяся шкурка, ее хватит до Щебетовки.

Низкая белая мазанка с голубыми ставнями почти у подножия Кара-Дага. По краям дороги растут сливы и дикие абрикосы — жерделы. Созревая, они падают на землю и лежат в пыли, не нужные даже собакам. В детстве Оля негодовала: настоящие сливы и настоящие абрикосы валяются под ногами! В первые дни каникул у тетки она пыталась их поднимать, но ее ругали, и она уговорила себя представлять, что это муляжи, как в витрине гастронома в Москве, и не обращать на них внимания.

Еще Оля старалась не обращать внимания на рыжеволосого парня, который в последнее ее щебетовское лето появился в доме по соседству. Когда ее отправляли к бочке за квасом, он, словно карауля, тоже оказывался на пустой в полуденный зной улице и медленно ехал на своем старом велосипеде по противоположной стороне чуть поодаль, не отставая, но и не обгоняя.