Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 43)

Я смотрела на все это, как октябренок, впервые попавший на елку в Кремль. Подобное чувство чуда и забытья было еще, помнится, годика в четыре, когда родители в преддверии Нового года привели меня в «Детский мир». Тот самый. И там я увидела эти огромные часы с двигающимися глазами, елку до потолка, которого нет; услышала шелест мишуры, волшебный звон елочных шаров; ощутила на лице отражения разноцветных огоньков, а во рту — сливочное крем-брюле в вафельном стаканчике…

На лавочках не хватало места: весь лагерь сгрудился у спортплощадки, плюс «дикари» с обеих гор, да еще гости, приезжавшие раз в месяц на это шоу со всего побережья. Так что сидели друг на друге. Я — у Маринули на коленях.

На спортплощадке разыгрывалось действо, отрепетированное по оригинальному сценарию. Ну, что вам сказать, если в разные годы культоргами в лагере работали такие люди, как Градский, Лысенков, Шустицкий?! Маркин с Минаевым… И даже, говорят, Лисовский — ну да, тот самый, который потом с коробкой… Представление было роскошное: остросоциальные шутки с сексуальным подтекстом, интермедии, достойные «ОСП-студии» и «Осторожно, модерн!», вместе взятых, перемежались зажигательно-ритмичными танцами «дикарей» и «дикарок». Жара, пиво, теснота, общая эйфория и молодость скоро создали удивительную иллюзию: будто безумные пляски на солнцепеке раскрашенных гуашью людей — это нормально, а мы так все и живем каждый день и очень этому рады… Но для меня самое интересное началось, когда на сцене возникло вдруг удивительное племя.

Пятеро или шестеро ребят — та самая компания, которая дружила с Анечкой. Именно их мы прозвали «рваниной» за разодранные вдрызг футболки и напрочь попиленные, художественно растрепанные джинсы. (Надо заметить, что попиленные джинсы тогда — это совсем, совсем не то же самое, что сейчас. Если вы, конечно, понимаете, о чем я.) На спинах у них, на груди и щеках углем были сделаны надписи, что-то типа «Не забуду мать родную» и тому подобное… в общем, как мы поняли, они изображали племя пьяниц. Шатаясь и невнятно крича, они очень смешно доковыляли до середины сцены, как вдруг один из них сел прямо на пол. Достал откуда-то из-под джинсовых лохмотьев бутылку с этикеткой — на ней крупно черным фломастером было написано слово «ВОДКА» — и стал пить из горлышка, периодически делясь напитком с соплеменниками.

— Ха-ха, смотрите!! Это же Оцеола Мидл! — сказали позади нас.

— Во…! Орлы-ы… — ответили сбоку.

— Кашос, давай! Давай! Убей ее!!! — раздалось слева.

Они были всеобщими любимцами. Демократия тогда входила в права, а цензура из них выходила. Они очень талантливо изображали пьяных. Пять или шесть спивающихся мужиков из племени. Последние из могикан. Прямо ханты и манси какие-то. Впрочем, изображать-то им как раз ничего и не нужно было.

— Да он же сейчас рухнет, — констатировала Викса, недоверчиво глядя на Оцеолу.

— Кто?! Он?!! Да прям, рухнет, как же! Ну, рухнет, естественно, но не сейчас. Не раньше, чем часа через два…

До меня дошло, что происходит, только когда Ксюха, проницательно сощурившись, прошептала мне на ухо:

— А водка-то у них настоящая…

О‑о, он не переставал волновать мое воображение. Сколько, оказывается, имен у этого необыкновенного человека! Сам он уже явно никого и ничего не видел, а я смотрела только на него, испытывая смесь восхищения с испугом — самое мощное влюбляющее средство. Еще бы: такой красавец и такой смелый! Я была тогда убеждена, что именно это и называется смелостью — хлестать водяру из «горла» на глазах уважаемой публики и лагерного начальства. Не говоря уже о том, что делал он это лежа на раскаленном асфальте, в Крыму, в августе, в двенадцать часов дня. Я готова была весь остаток праздника, да что там — дня, любоваться им. Я так и сделала бы, если бы не отвлек заставивший вздрогнуть дикий, оглушительный, не вполне членораздельный крик. Знакомый крик.

— Ущь иль не Ущь?! — хрипло орал со сцены бессменный алуштинский сантехник по кличке Ущь.

Этот мужик маргинальной внешности и неопределенного возраста мог запросто сойти за бродячего художника, американского ковбоя или высокооплачиваемого фрика, хотя был просто-напросто веселым алкашом. Он традиционно заведовал в лагере водой и всем, что с ней связано, был уважаем обитателями за постоянство, доброжелательный нрав и поразительное душевное родство с московскими студентами.

— Ущь или не Ущь?! — угрожающе прорычал он свой обычный позывной.

— Ущь!!! — с готовностью отозвались ему.

Тогда Ущь, держа в руке длинный черный шланг, тянущийся откуда-то со стороны Храма Омовения, другой рукой сделал неопределенно-торжественный жест, что-то такое крутанул у себя за спиной… и из шланга вырвалась многоцветная, жемчужная, серебряная, золотая, бриллиантовая струя! Как я потом узнала, по сценарию Ущь должен был изображать некую скульптуру — не то Водолея, не то Писающего мальчика. Впрочем, неважно: сценка скоро закончилась, и ведущий — начальник лагеря Сергей Ефремович Вирченко — заученно произнес в микрофон стихотворную фразу, придуманную культоргами:

— Всем спасибо за труды, нам достаточно воды!

Все засмеялись, потому что это было смешно, и приготовились смотреть шоу дальше. Вода, искрясь хрустальными гранями, со звоном разбивалась на мелкие острые капли. Потому что Ущь в вельветовых клешах и ковбойской шляпе, нахлобученной на длинный лохматый хайр[14], продолжал поливать спортплощадку самозабвенно и даже как-то маниакально.

— Всем спасибо за труды, — членораздельно выговорил Сергей Ефремович. — Нам достаточно воды, — еще четче произнес он, выразительно глядя на Уща.

Все внимательно смотрели на сцену. Через минуту, в течение которой тишину подчеркивал плеск бьющих о покрытие струй, начальник лагеря гаркнул в зазвеневший от неожиданности микрофон:

— ВСЕМ СПАСИБО ЗА ТРУДЫ!

Помолчал, с несколько подмороженной улыбкой повернувшись к зрителям, которые уже начинали понимать, в чем дело. А отдельные, знавшие сценарий, согнулись пополам. Потом неуверенно добавил:

— Нам достаточно… Э‑э… э… воды…

В это мгновение первые ряды зрителей что-то почуяли. Они зашелестели, зашевелились, как море при ветре, но было, разумеется, поздно.

— НАМ!!! ДОС-ТА-ТО-ЧНО!!!! ВОДЫ!!!!! — орал начальник лагеря.

Только его уже не слышали. Народ, инстинктивно отхлынувший было от площадки, замер на секунду и… рванул обратно! С ругательствами, хохотом, восторженными взвизгами, хлюпая босыми ногами по теплым лужам, прыгала изнывшая от жары шальная толпа. Угрюмые людоеды из племени «эллингов» мешались с нарядными гостями из лагеря МАИ, а чумазые кудрявые «амазонки» — с артековцами в одинаковых красных пилотках. Из динамиков грохотала Пугачиха: «Ты! Пришел такой нену-ужный! Ты! Пришел такой незва-а‑аный…», рвал голос Вирченко, визжали и вопили тысячи полторы беснующихся людей… А над всем этим раздавался упоенно-повелительный рык главного сегодняшнего Дикаря:

— Ущь или не Ушь??!!! Ущщь иль не Ущщщь???!!!!! УЩЬ ИЛЬ НЕ УЩЬ???!!!!!

— УУУУУУЩЩЩЩЩЬ!!!!! — надсаживались благодарные язычники.

Взмывали в воздух шлепки, майки, сорванные с голов панамы и миниатюрные девушки. Черное море безмятежно плескалось рядом, ожидая своей очереди, готовое принять в себя доброе первобытное безумие. В небе над спортплощадкой счастливым знамением подрагивала яркая двойная радуга…

Дальше по сценарию (нам потом рассказала Кула) предстояло еще как минимум полчаса отрепетированного действа, феерический финал и всякое такое, но… что такое сценарий по сравнению с тем, что творилось тогда?! Гоа отдыхает.

Да, это были настоящие «Дикари»! Шальные пляски с трансом и вскриками мистического восторга — без сценария, без разрешения, без удержу… Я скакала, обнявшись с девчонками и с теми, кто попадался под руку, смутно осознавая заблокированным разумом, что этот самый счастливый момент в моей жизни — из тех моментов, ради которых вообще-то живут, и пишут книги, и…

И вдруг он перестал прыгать. Помолчал немного, вытирая лицо банданой, а потом удивился, отчего-то шепотом:

— Мам… а ты… краси-и‑ивая…

— Зеленый цвет идет только по-настоящему красивым женщинам, — сообщила я.

Вот красотка, что и говорить: нос к тому времени сгорел у меня окончательно и бесповоротно. То есть сначала он был неприлично розовым, затем болезненно малиновым и слегка вроде бы припухшим. Несколько дней назад на нем образовалась толстая глянцевито-блестящая, словно слюдяная корка. И это было еще ничего. А позавчера корка потрескалась, покрыв мой нос узором, напоминающим саванну после засухи из «Клуба кинопутешествий». Так вот теперь эти желтоватого цвета кусочки кожи, похожие на струпья, уже отваливались, оставляя под собой первоначально розовые пятна. «Настенька, у тебя нос в ошметках!» — сказала Викса, когда это увидела. Хорошо, что он смотрел в основном на мою грудь. Вот что значит зеленая футболка!

— У‑у‑у‑щщщщььь иль не У‑ущ-щ‑щ‑щь???!!!

Совсем уже дико заревел вошедший в транс шаман, обдав нас очередной порцией хлестких холодных струй.

…И мы прыгали уже вдвоем. Я повисла на его плечах, он пытался подкинуть меня в воздух. У нас плохо выходило, потому что его шатало, но это было неважно. Важно, что он был, как я, мокрый и теплый. Потом, когда все это закончилось, то есть закончилась вода, которую все же додумались перекрыть, мы сидели вдвоем на ржавых трубах напротив Центрального пирса.