Роман Сенчин – Крым, я люблю тебя. 42 рассказа о Крыме [Сборник] (страница 34)
— Глазки у него наши, еврейские. Ну что вы! Это всегда видно!..
Она приносила яблоко и клала в маленькой комнатке на стол:
— Придет ребенок с пляжа, увидит и съест! Сюрприз ему будет.
«Аллохол», как называла его про себя Валечка, появлялся часам к одиннадцати, и если Розы не было, а Валечка уже вернулась домой с моря, спрашивал:
— А где Роза Григорьевна?
Валечка улыбалась про себя, чтобы он не видел, отвечала:
— На базар, наверное, пошла.
«Аллохол» топтался на месте.
— Мне уже лучше, — наконец сообщал он, как будто ей было до этого дело. — Вы скажите, как придет, что все в порядке. — И уходя, добавлял каждый раз: — Роза Григорьевна — пламенная женщина!..
Роза сама нашла Валечку.
Выйдя из поезда, прибывшего в Ялту днем, Валечка бепомощно стояла под палящим солнцем на перроне, не зная, что теперь предпринять: то ли идти в квартирное бюро, то ли договориться с одной из женщин, которые сейчас предлагали койку или отдельную комнату. К приходу московского поезда хозяек вышло много, и она просто растерялась: к кому пойти? Вдруг выберешь что-нибудь не то?
— Ну, что вы, девушка? Видно, никак не можете ничего решить? — Около нее стояла грузная, рыхлая женщина с круглым лицом. — Со мной пойдемте, не пожалеете. Отдельно устрою, во флигеле. Мне как раз такая нужна, чтобы одна была: комнатка на одного человека у меня.
Валечка сначала замялась, но женщина улыбнулась и еще раз повторила:
— Не пожалеете, пойдем!
И они направились к трамвайной остановке.
— Роза Григорьевна меня зовут, — сказала по дороге женщина. — Отдыхающих много, но они все в доме живут, а вы будете отдельно, в саду. У нас спокойно, тихо, никто не трогает. Довольна останетесь. И городской пляж рядом совсем, вниз надо спуститься.
Комната и вправду оказалась на одного: шаткий деревянный сарайчик, который стоял в глубине маленького сада, позади заросшей диким виноградом беседки.
— Если ночью холодно будет, вот теплое одеяло, — сказала Роза Григорьевна, — туалет в доме, готовить можно на общей кухне утром и вечером, днем не разрешаю — обедайте в столовой. — И, взяв у Валечки паспорт на временную прописку, ушла в дом.
Валечка переоделась, повесила на плечики два платья и сарафанчик, разложила вещи. Ну, в общем, устроилась. На следующий день с утра пораньше, пока солнце не пекло, взяла полотенце и купальник и направилась к пляжу по крутой улице, которая начиналась сразу от дома Розы. Она прошла подальше от городского пляжа, где жарились на солнце потные коричневые спины, и стала искать место под навесом, чтобы сразу не сгореть. Наконец нашла освободившийся только что лежак, поставила свои вещи и теперь решала, как пойти переодеться.
— Я посмотрю за вашими вещами, оставляйте сумку, — сказала соседка.
— Спасибо.
Переодевшись, она вернулась и улеглась на топчан.
— Вы надолго? — спросила соседка.
— На весь отпуск, — ответила Валечка.
— А я уже неделю тут. Вы откуда?
— Из Москвы.
— А‑а! — протянула женщина. — Здесь много москвичей. Но в основном с Украины едут. Вот и мы тоже. Муж в санатории, а я по курсовке — питаемся только вместе, а живу у хозяйки. У мужа путевка бесплатная, ну и я решила поехать заодно. А сами мы из-под Харькова, в районе живем, муж в местной газете работает главным редактором. А я перевожу на украинский. Здесь почти все с Украины.
Вечером Валечка пошла с Оксаной в санаторий на танцы.
— Чего ты не танцуешь? — крикнула ей из общей толкучки, смеясь, Оксана.
Наконец Валечку пригласил какой-то Сергей, как он сразу представился.
Он старательно вел ее в танго. А она старательно отворачивалась, чтобы он не дышал ей в лицо винным запахом. Потом увязался за ней, когда она пошла домой.
— Ну чего ты ломаешься! — хватал ее за руку, когда подошли к дому Розы. — Недотрога, подумаешь! Я шо, таких не видел?
Валечка еле отвязалась. А ночью, выследив, что она во флигеле одна, он дергал дверь и упрашивал, чтобы открыла. Она забилась в угол, натянула на себя одеяло и широко раскрытыми от испуга глазами смотрела, как ходит туда-сюда дверь и прыгает вниз-вверх готовый сорваться с петель крючок.
Утром Роза Григорьевна обещала перевести ее в дом — как раз освобождалась угловая комнатка — уезжала женщина с мальчиком, и Валечка перебралась через два дня в нее.
— А пока у себя постелю, — сказала Роза. — Ничего, конечно, не сделал бы этот подонок, но здесь спокойнее будет.
Валечка стала ездить в Ялту к Розе (это оказалось совсем не так дорого, как она себе представляла раньше) и всегда снимала эту угловую комнатку.
Петька поступил в техникум, и его теперь было совсем не видно. А Роза каждый год «уезжала» и каждый раз объясняла Валечке:
— Еще не насобирали. Дом нужно выгодно продать.
Однажды, когда Валечка приехала в очередной раз, к ней вышла вместо Розы другая женщина — высокая, прямая, с повязанным вокруг головы белым платком, сказала:
— Уехала она, Роза Григорьевна, в Израиль все уехали, полгода уж как уехали… Собрались сразу они и поехали, значит… — Она окинула Валечку зорким взглядом: — Но вас устрою, есть место, заходите… — И повела внутрь.
— Все уезжают: и евреи, и греки крымские теперь поехали в свою Грецию, значит, — сказала она вечером, когда Валечка поставила в кухне вскипятить воду для чая. — Пускай едут. Все там сдохнут.
Валечка вздрогнула:
— Зачем вы так говорите?
— А кто мне плохое в жизни сделал, все сдыхают… Вода-то вскипела, снимайте, а то газ расходуете понапрасну.
— Что же они вам сделали плохого? — недоуменно обернулась Валечка.
Хозяйка только поджала губы и промолчала. Наверное, она и самой себе не смогла бы объяснить. Просто подсознательно, видимо, чувствовала, что Роза занимает место в том пространстве, в котором находится и она, а делить это пространство с Розой она попросту не хотела: это был некий инородный элемент, мешавший, как камень, о который спотыкаешься на дороге. Но так как Валечка продолжала непонимающе смотреть на нее, она отвела взгляд и только перевязала косынку потуже.
Через несколько дней Валечка, вернувшись вечером, обнаружила в своей комнате еще одну женщину с девочкой лет трех. Она оторопело встала в дверях, не решаясь пройти дальше.
— А что же — для тебя одной комнату сдавать буду? — сказала хозяйка, начав тыкать. — Для тебя одной большая слишком. Отдыхающих много, мест не хватает. Ничего, диван вон поставили для ребенка. — И, подперев бока, добавила в сторону женщины: — Горшок в ванной стоит, а дверь можете открывать, когда ребенка высаживать будете, чтобы свет зря не жечь.
Женщина виновато смотрела на Валечку; при свете вечерней слепушки, которая висела под потолком, кормила дочку кашей с ягодами и, чтобы та лучше ела, рассказывала ей сказку про Красную Шапочку, потом укладывала спать, тоже со сказкой. А Валечка ворочалась с боку на бок и никак не могла уснуть.
Когда потушили свет, из дивана полезли огромные черные тараканы.
Утром Валечка побежала в квартирное бюро. Но все варианты были слишком дорогие для нее.
Она стоически выдержала еще неделю, обменяла билет и уехала.
Ехала обратно со слезами на глазах, оттого что отпуск был испорчен.
Попутчиками оказалась очень милая молодая пара: изящная, похожая на девочку женщина и атлетического сложения парень.
— Мы циркачи, в Москонцерте работаем, а сейчас были на гастролях, — объяснил муж. — Она вот, — он кивнул на жену, — по канату ходит, а я жонглирую и ее страхую.
Ночью Валечка проснулась. Вдруг до ее слуха дошел шепот: «Ну, давай, я быстро войду». Она приоткрыла глаза, но ничего не увидела, а только почувствовала движение людей рядом. «До Москвы, что ли, не дотерпят? — подумала она с возмущением. — Что же это — прямо при всех не стесняются? Или без этой привычки совсем уж не спится?» Потом сквозь неплотно сомкнутые веки увидела, как перед ней мелькнула круглая голая мужская попка, на которую натягивали трусы. Он открыл дверь купе, вышел в туалет. Она отвернулась к стене и слышала только, как он вернулся, залез на верхнюю полку и мерно засопел. Валечка натянула на голову одеяло, но до утра промучилась, оттого что сердце тупыми ударами отдавалось в горле.
Валечка полюбила и Крым, и Ялту, но теперь, поняв, что без Розы Григорьевны Ялта для нее опустела, стала ездить в Коктебель. Наверное, в другое место она не поехала бы: Коктебель казался ей романтичным. В Москву потом привозила пакетик с разноцветными камешками и раскладывала у себя на столике, любовалась ими, вспоминала лето, выбирала самые красивые и делала из них узор, к которому не разрешала прикасаться, и вытирала пыль с камешков только сама.
— Мама, не трогай, пожалуйста! — повторяла она, как только мать протягивала руку. — Я сделаю!
Ялта связывалась у нее с Чеховым, Коктебель — с Волошиным.
— Какие удивительные стихи у Максимилиана Волошина! — восхищенно говорила она знакомым. — Вы только послушайте:
Я, полуднем объятый,
Точно крепким вином,
Пахну солнцем и мятой,
И звериным руном…