Роман Романов – Виктория, или Чудо чудное. Из семейной хроники (страница 1)

Роман Романов

Виктория, или Чудо чудное. Из семейной хроники

Счастье – это когда ты можешь обмануть жизнь. (Анонимный мудрец)

Пролог

О том, как Вика появилась на свет, я знаю благодаря семейной мифологии – со слов родителей и старших сестер. Родилась она дома, за три месяца до срока, и при этом весила не больше чем курица в советском гастрономе. С такими показателями Викины шансы на выживание стремились к нулю. Но, наверное, она не случайно родилась утром седьмого ноября, когда вся страна отмечала победу социалистической революции – в это время Вика праздновала свою первую личную победу: вопреки обстоятельствам, она просто выжила.

Часть первая. Детство

Лиса Алиса и Кот Базилио

Вика существовала в моем мире как некая данность, нечто само собой разумеющееся: старшая сестра, она всегда была рядом – с первого дня моей жизни, задолго до того, как я научился выделять ее в сознании среди прочих членов семьи. И если две другие сестры, значительно превосходившие нас по возрасту, к моменту моего рождения успели повзрослеть, уехали из родного дома, и я о них знал больше по рассказам родных, то Вика была непреложной частью повседневной реальности, в которой я рос.

Она же во многом и формировала эту реальность: старше на целых пять лет, сестрица пользовалась своим грандиозным жизненным опытом, чтобы воспитывать меня и навязывать собственные представления об окружающей действительности. Впрочем, в детстве я не сильно противился Викиной доминирующей роли: она умела на пустом месте устроить настоящее веселье, с ней никогда не было скучно – а что еще нужно ребенку для полного счастья?

Идеи для наших захватывающих игр мы зачастую черпали из волшебных телепередач, что строго дозированно, по-социалистически скупо выдавал единственный на страну канал Центрального ТВ. Всю неделю ждали как чуда субботний выпуск любимой программы «В гостях у сказки», а по воскресеньям – детскую «Абвгдейку» и взрослую «Утреннюю почту». Если не считать ежевечерних мультиков по будням, эти передачи были, пожалуй, единственным источником, утолявшим нашу жажду чего-то необыкновенного, запредельного и красочного – вопреки черно-белому изображению на экране четвероного телевизора «Горизонт».

Бывало, субботнее утро начинается обожаемым фильмом «Приключения Буратино» – мы сидим неподвижно, уставившись в телевизор, и затаив дыхание следим за развитием сказочных событий. Остальной мир в это время перестает существовать: мать с отцом снуют туда-сюда, суетливо собираются на дачу, но мы их просто не замечаем; пока идет кино, нас не прельстишь ни тертой морковкой с сахаром, ни даже дорогущим пломбиром за десять копеек.

Серия до обидного быстро заканчивается, а душу сотрясает от эмоций и рвет на части от желания тут же воссоздать историю, разыграв ее по ролям. Мы едва можем дождаться, когда черепахи-родители наконец-то упакуют дачные сумки, возьмут ведра с рассадой и умотают на огород. Как только за ними захлопывается дверь, в нашей детской вселенной происходит Большой Взрыв и начинается акт творения.

Воспоминания об играх, вдохновленных просмотром какой-нибудь сказки, неизменно связаны у меня с образом жуткого беспорядка в квартире: бардак всегда сопутствовал всплеску творческой энергии, был третьим действующим лицом в попытках преобразить упорядоченную, тусклую действительность советского детства, превратив ее в яркий балаган. Без хаоса, что на глазах рождался из бытовых вещей, накидок и покрывал, родительской одежды, целых и поломанных игрушек, предметов мебели, трудно представить то магическое очарование, которым вдруг наполнялось наше довольно скучное жилище.

– Ты будешь кот Базилио, а я – лиса Алиса, – говорит Вика, открывая кладовку и доставая наружу весь хлам, что за ненадобностью туда утолкли.

Она вытягивает из кучи старья дырявый болоньевый плащ, своим убожеством наверняка оскорбивший бы даже нищего Базилио, траченный молью материнский вязаный берет, строгий портфель отца из черного дерматина и убитые валяные тапочки с помпонами – всё это барахло кидает мне и велит перевоплощаться в кота. Себе же находит куда более характерные вещи: черное трикотажное платье с отпоротым рукавом, но с розами по подолу, фиолетовую вязаную шаль, всю в затяжках, роскошное шапо из фетра и зеленый зонтик с поломанными спицами. Но главная находка – это облезлый лисий воротник: он сразу же делает образ предельно понятным и реалистичным! Я завидую и злюсь: у меня в костюме нет ни одной детали, которая помогла бы идентифицировать родовую принадлежность персонажа – ни хвоста, ни даже усов.

– Не хнычь, – строго говорит сестра, – у нас будет один хвост на двоих.

Она напяливает свой невообразимо элегантный наряд и сзади просовывает под поясок рыжий воротник. Усевшись на трехколесный велосипед, приказывает мне встать позади и взять ее роскошный хвост, как шлейф. Я тут же забываю свои обиды и с гордостью выполняю поручение: причастность к лисьему хвосту наполняет меня ощущением счастья.

Потом Виктория-Алиса возносит над головой останки зонтика – и мы начинаем шествие по страницам сказки, нарезая круги вокруг гостиной.

– Харчевня Трех Пескарей, – торжественно объявляет сестра, обводя рукой старенький сервант у центральной стены. – Я буду есть вон того зажаренного барашка, и еще вон того чудного гусенка… А тебе что, Базилио?

– Шесть штук самых жирных карасей, – произношу я наизусть слова кота, – и мелкой сырой рыбы на закуску.

– А мне еще парочку голубей на вертеле, – входит в раж прожорливая лиса, – да, пожалуй, немного печеночки…

– А мне, а мне… – произношу я и, понимая, что на мою долю в тексте больше ничего не предусмотрено, быстро добавляю: – Три корочки хлеба!

Тотчас же мне на голову обрушивается зонтик с переломанными ребрами, а сверху раздается гневный вопль Вики:

– Идиот! Про корочки говорит Буратино! Ты всю игру испортил…

Я немедленно багровею лицом, бросаюсь на пол и захожусь в истеричном плаче с завываниями. Захлебываясь, сквозь рыдания ору благим матом:

– Дура проклятая! Сама все испортила! И расцарапала мне голову спицей! До крови! Я все папе расскажу, он тебя посохом отдубасит!

Я уже знаю, как можно манипулировать старшей сестрой: пригрозить, что доложу о ее бесчинствах родителям, а главное, не забыть напомнить про посох. Что это такое, ни один из нас ведать не ведает, но, когда рассерженный папенька произносит с расстановкой: «Ну погодите, вот я сейчас посох возьму!..», наши детские сердца преисполняются священным ужасом и мы с визгом забиваемся под двуспальную родительскую кровать – в дальний угол, куда не доберется грозное оружие, в нашем воображении похожее на тяжелую отцовскую ручку с шипастой головкой из металла.

Вот и сейчас при упоминании посоховой расправы Вика тут же сменяет гнев на милость и – о, хитрая лиса Алиса! – говорит елейным голосом:

– Ну, Ромашильдочка, никому ничего не надо рассказывать. Давай я гляну, что там у тебя с головой – правда, что ли, немного поцарапала?

Я постепенно затихаю; шмыгая носом, встаю с пола и из вредности продолжаю обиженно оттопыривать нижнюю губу – пусть не думает, что меня так просто можно разжалобить!

Вика оглядывает мою черепушку и говорит слегка виноватым голосом:

– Ну, махонькая царапина только, никакой крови нет… Ты же не будешь про какую-то там царапинку родителям говорить?

– Ладно, не буду, – великодушно обещаю я, но тут же непререкаемым тоном заявляю: – Но только сейчас мы будем играть в концерт! – Теперь, когда сестра передо мной провинилась, я могу диктовать свои условия.

– Хорошо, – легко соглашается Вика. – Что будем петь – «Веселых ребят»? «Папа, подари мне куклу»?

– Не-а, не могу, у меня же нет шевелящихся брюк, – говорю со вздохом, подразумевая роскошные брюки-клеш, какие в то время непременно носили исполнители всех ВИА. – Я лучше буду Софией Ротару!

Стремглав несусь в родительскую спальню, срываю с пирамиды подушек белые капроновые накидушки и сооружаю себе пышное платье, как у певицы в программе «Песня года». В это время Вика создает образ Розы Рымбаевой: из фиолетовой шали с сотней затяжек делает юбку, завязав ее на боку, надевает тяжелые белые бусы и достает из шкафа мамины лакированные туфли на выход. Трогать их Вике категорически запрещается, так же как мне – брать отцовские «бриллиантовые» запонки с большими переливчатыми стекляшками.

Вика снова усаживается в седло велосипеда и гордо крутит педали, то и дело теряя обувь, которая ей велика размеров на восемь. Это не смущает юную «Рымбаеву»: она ездит по комнате и громко распевает о том, что, дескать, любовь ее нечаянно настигла и вся планета распахнулась перед ней.

С энтузиазмом отыграв концерт, мы в финале двадцать семь раз исполняем на бис припев популярного шлягера «Куба далека – Куба рядом», аккомпанируя себе вместо гитар на ракетках для бадминтона. Горланим песню с неподдельным ликованием, какое, наверное, возможно лишь в глубоком детстве. Как пить дать, в тот день мы своим ором довели всех соседей до нервного припадка.

За полчаса до прихода родителей срочно начинаем уборку территории. Упихиваем весь хлам обратно в черную дыру кладовки, и игровая Вселенная бесследно исчезает до нового Большого Взрыва.

– Ты же ведь не скажешь маме про туфли? – уточняет Вика, пристально глядя мне в глаза: знает, что в случае раскрытия тайны ее ждет суровый нагоняй.