Роман Разуев – Неприкаянные (страница 1)

RoMan Разуев

Неприкаянные

Тебе ещё рано, мам!

Злата не слышала священника. Она смотрела на маленький гроб, обитый белым шёлком, и внутри её души было тихо-тихо, как в перегоревшей лампе. Андрей стоял рядом, прямой, будто арматура, и молчал. Он не плакал. Ему казалось, если он заплачет, то уже не остановится, рассыплется в пыль прямо здесь, у могилы.

Артёму было десять. Он умер не в страшной катастрофе и не от чужой жестокости — его забрал менингит, стремительный, как сквозняк, задувший свечу. Три дня температуры, которую сбивали врачи… А потом — тишина. Детское сердечко, не выдержавшее токсинов, просто остановилось под утро, когда Злата на пять минут вышла в больничный коридор выпить воды. Эти пять минут растянулись для неё в вечность, а для Андрея стали поводом, который он, пока что, глубоко скрывал, словно осколок под кожей.

Первая неделя после похорон превратила их квартиру в склеп. Злата почти не выходила из комнаты сына. Она сворачивалась клубочком на его кровати, прижимала к лицу подушку, которая ещё пахла детским шампунем и мятными леденцами, и беззвучно плакала. Ночи напролёт она перебирала его рисунки, машинки, книжку с закладкой на двенадцатой странице — «Малыш и Карлсон», он так и не дочитал. Она разговаривала с пустотой, гладила невидимые волосы.

Андрей пил. Сначала пиво по вечерам, потом что-то покрепче, потом всё подряд. Он не мог находиться в детской — от одного взгляда на игрушки у него сводило скулы. Он сидел на кухне, сжимая стакан до побелевших пальцев, и алкоголь развязывал в нём то, о чём трезвый даже бы не подумал.

На седьмой день траура взрыв всё-таки случился.

Андрей вошёл в детскую, покачиваясь. Злата сидела на полу, прижав к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. Андрей с минуту смотрел на неё, и лицо его кривилось, будто от боли.

— Насмотрелась? Наплакалась? — Голос его прозвучал хрипло. — Это ты виновата. Ты не досмотрела. Ты вышла тогда из палаты, вышла, слышишь? Он звал тебя, а тебя не было!

Злата подняла на него опухшие глаза.

— Андрей, я выходила на минуту… Врачи сказали, что…

— Что врачи?! — Он ударил кулаком по дверному косяку. — Ты мать! Ты должна была быть рядом! Ты его бросила!

Она не оправдывалась — сил не было. Она только еле слышно ответила:

— Я его не бросала. Я его люблю больше жизни.

Но Андрей уже не слышал. В его затуманенном мозгу слова жены превращались в оправдания виновной. Он подошел к ней, схватил за плечо и резко дернул вверх, поднимая на ноги. Злата вскрикнула от боли.

— Хватит! — крикнула она, пытаясь высвободиться.

Тогда он ударил её по лицу. Она отшатнулась, стукнулась спиной о детскую кровать. Андрей замер на секунду, глядя на свою руку с ужасом, но ярость тут же заглушила этот проблеск. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки посыпались книжки.

Злата осталась одна.

Она легла на кровать сына, уткнулась в подушку и зарыдала — теперь уже в голос, страшно, по-звериному. Слёзы жгли, и с каждым всхлипом из неё словно вынимали по кусочку души. Она шептала имя Артёмки, просила прощения, говорила, что скоро придёт к нему.

Ей казалось, что подушка ещё хранит тепло его затылка. Плечи тряслись, в груди разрасталась такая пустота, что дышать становилось почти невозможно. Она закрыла глаза и представила, как сын обнимает её худыми ручками, как шепчет:

«Мам, не плачь, я тут».

От этого становилось ещё больнее и одновременно чуть легче. Она не знала, сколько так пролежала — минуту или час. Время превратилось в вязкую смолу.

А потом входная дверь снова хлопнула. Злата поднялась и села на кровать.

Андрей вошёл в комнату с молотком в руке.

— Ты заплатишь за него, — произнёс Андрей. — Ты не имеешь права жить, когда его нет.

Он шагнул к ней. Злата закричала и вжалась в изголовье, заслоняя лицо руками. Удар пришёлся по голове, и Злата упала на пол. Андрей замахнулся снова. Комната поплыла, углы смазались, и в голове Златы осталась только одна мысль: «Сейчас я увижу Артёма».

Но удара не последовало.

Воздух в комнате внезапно уплотнился, став тяжелым и густым. В углах заклубился холод, а от окна потянуло ледяным дыханием, хотя за окнами был май. Андрей застыл с молотком в занесённой руке, потому что между ним и лежащей на полу Златой появился Артём.

Мальчик стоял босиком, в той самой пижаме с динозаврами, в которой его увезли в больницу. Только теперь пижама была измятой, словно вынутой из-под земли, а кожа — слишком белой, как первый снег. Под глазами залегли глубокие чёрные тени, делавшие его взгляд взрослым, древним. От него исходил нездешний покой, смешанный с такой тоской, что у Андрея подкосились колени.

Мальчик смотрел на отца в упор. В его прозрачных глазах не было слёз — только суровое, недетское осуждение.

— Я никогда тебя не прощу, — прошептал Артём. — Ты ударил маму. Ты хотел её убить. Уходи.

Андрей разжал пальцы, и молоток со звоном упал. Он рухнул на колени, чувствуя, как хмель мгновенно улетучился, оставив лишь животный ужас. Его взгляд был прикован к сыну, а тело сотрясала дрожь.

— Артёмка… сыночек… прости… — губы его тряслись, по лицу текли слёзы. — Я не хотел… Прости меня!

Но мальчик больше не глядел на него. Он повернулся к матери.

Злата лежала на боку. Из раны на голове по виску стекала тёмная струйка крови, впитываясь в пушистый ворс ковра. Но она не чувствовала боли. Краем гаснущего сознания она увидела сына и улыбнулась. Улыбка получилась лёгкой, почти счастливой. Она протянула к нему руку, и её пальцы на мгновение коснулись холодного, как родниковая вода, детского запястья.

— Я иду к тебе, — прошептала она.

И её душа, уставшая от земного горя, скользнула из тела легко, словно платье с плеч.

Она встала рядом с сыном. Обняла его, зарылась лицом в волосы. Артём обхватил её руками, прижался крепко-крепко.

— Мамочка, — выдохнул он, и голос его дрогнул.

Они стояли так несколько мгновений, заполненных той самой любовью, что не имеет конца. Но потом мальчик мягко отстранился и заглянул ей в глаза.

— Тебе ещё рано, мам. Ты должна вернуться.

Злата покачала головой, не желая отпускать, но сын улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мудрое, нездешнее.

— Послушай, — сказал он. — Там ещё будет для тебя хорошее. Обещаю.

В тот же миг в дверь забарабанили. Громко, требовательно.

«Откройте! Полиция!» — донеслось с лестничной клетки. Соседи, услышав крики и грохот, вызвали наряд.

Андрей, всё ещё стоящий на коленях, будто в тумане поднялся и, шатаясь, побрёл в прихожую. Он открыл замок. Двое полицейских в форме ворвались в квартиру. Увидев на полу женщину в крови, один из них бросился к ней, на ходу вызывая скорую, а второй скрутил Андрея.

Злата, которая уже почти переступила черту, ощутила резкий рывок назад — словно какая-то сила дёрнула её за солнечное сплетение. Последнее, что она видела, был силуэт сына, медленно тающий в сгущающихся сумерках комнаты. А потом — темнота, сирена, чужие руки, кислородная маска на лице.

Она очнулась в больнице через три дня.

Палата была одноместной, светлой, с большим окном. На тумбочке стояли цветы — от коллег по работе, от подруг. Злата смотрела на белый потолок и не чувствовала тела. Врачи сказали, что её чудом удалось спасти.

Андрею предъявили обвинение в покушении на убийство. Он признал вину.

Злата не плакала. Слёзы кончились. Она просто лежала и смотрела в пустоту, перебирая в памяти то удивительное, что случилось на грани. Она точно знала: это не было галлюцинацией от удара. Сын приходил к ней. Он спас её. И он сказал, что её ждёт что-то хорошее. Только она не верила. Какое хорошее может быть после всего?

Через неделю в дверь палаты тихо постучали. Злата машинально ответила:

«Войдите».

Дверь отворилась не сразу. Сначала в щель просунулась детская ладошка, потом — вихрастая макушка. В палату шагнул мальчик.

Он был примерно того же возраста, что и Артём. Тоненький, светловолосый, с чуть вздёрнутым носом и россыпью веснушек. Злата замерла, не в силах вдохнуть, потому что сердце пропустило удар и рухнуло куда-то вниз. В этом мальчике было что-то до боли знакомое — не внешность, нет, а что-то в повороте головы, в манере смотреть исподлобья. Он встретился с ней взглядом и улыбнулся.

— Здравствуйте, — сказал он негромко, но без робости. — Меня зовут Данила. Можно мне войти?

Злата кивнула. Мальчик подошёл к самой кровати, внимательно разглядывая её, будто проверяя что-то важное. Потом наклонился и очень серьёзно спросил:

— А вы станете моей мамой?

Она замерла. Слова застряли в горле. Откуда? Почему?.. Но губы уже дрогнули, и из глаз внезапно хлынули слёзы — горячие, обильные, но совсем другие: очищающие, живые.

— Да, — выдохнула она, даже не понимая до конца, что говорит, и протянула к нему руки. — Да, стану.

Мальчик шагнул в объятия, и в этот момент в палату вошёл мужчина. Высокий, с лёгкой сединой на висках и тёплыми карими глазами, в которых читалось смущение.

— Простите нас, ради бога, — заговорил он торопливо. — Меня зовут Сергей. Это мой сын Данила. Мы лежим этажом ниже, у него аппендицит удаляли. Он увидел вас вчера в коридоре и потом сказал мне:

«Пап, эта тётя будет моей мамой».

Я сначала не придал значения, детская фантазия, но сегодня он сбежал из палаты и пришёл сюда. Вы не подумайте, мы не сумасшедшие…