Роман Морозов – Фабрика стыда (страница 1)
Роман Морозов
Фабрика стыда
Фабрика стыда.
Глава 1. Паства
Арендованный на субботу зал ДК «Юность» встретил их запахом прошлого – пылью со сцены, где кружились в вальсе пионеры, и густым ароматом тридцати тел, пахнущих не надеждой, а прокисшим тестом. Они прибыли сюда не за спасением. Они прибыли за ритуалом.
Финансовый фильтр прошли все. В чате «Перерождение_ПутьСилы» администратор Катя – бывшая Маргарита, похудевшая на 25 кг и получившая право на доверие – собирала дань: «Предоплата 5000₽ гарантирует место. Бронь не возвращается». Кто не скинул – того мягко выводили из беседы. Первый обет – обет платежеспособности. На эти деньги – аренда зала, вода «для чистых» без газа, такси для Проездного. Так они звали его.
Они приехали. Двадцать пять – тридцать человек с потухшими глазами офисного существования. И среди них – особая пара, живая иллюстрация безысходности.
Света вела Валеру за руку, как ведут на эшафот – решительно, без права на апелляцию. Она – крепкая женщина с лицом полкового квартирмейстера. Он – шел покорно, маленькими шажками своего всё ещё массивного тела. Но его жир был особенный – не мужской и твердый, а дряблый, обвисший, как тесто, брошенное на спинку стула. В его позе читалась полная капитуляция. Он не просто потерял форму – он, казалось, потерял пол. Щеки мягкие, феминизированные; взгляд – не усталость, а овечье отсутствие. Результат долгой химической войны в организме, где эстрадиол победил тестостерон без единого выстрела. Он был её проектом – позорным, недоделанным, но дорогостоящим. Его согласие было отменено как техническая формальность.
И тогда вышел Он.
Андрей. Бывший Жиртрест. Теперь – Проездной. Ему было тридцать пять, но кожа, обвисшая на резко похудевшем каркасе, придавала ему вид выжившего после чумы. Он нёс эти складки как штандарт. Узкая майка обтягивала каждый реберный провал. Глаза горели сухим, расчетливым огнем.
– Кто пришёл в первый раз? – голос сиплый, без эмоций, как голос хирурга, констатирующего факт вскрытия.
Несколько рук дрогнуло в спёртом воздухе.
– Вы пришли умирать. Ваше старое «я» должно умереть здесь. Вы готовы стать никем, чтобы стать всем?
Пауза. Слова висели в тишине, как формальдегид в банке с биоматериалом.
Ритуал первый: Покаяние.
– Кто согрешил? Грех – это мысль о торте. Грех – лишние пятнадцать минут сна.
Встала Алла, за сорок.
– Я… выпила капучино. С сиропом. Один раз.
– Один раз? – Андрей шагнул к ней так близко, что она отшатнулась. – Алла, это не сахар. Это трусость. Это твой внутренний жир шепчет: «Успокойся, ты и так сойдёшь». Слышишь его голос?
Алла плакала, кивая. Зал смотрел на неё не с сочувствием – с благодарностью. Слава богу, сегодня выбрали не меня. Андрей совершил чудо: материализовал врага в теле грешницы.
Потом его взгляд упал на Валеру. На эту дряблую массу с пустыми глазами.
– Я вижу здесь тех, кого привели за ручку, – голос стал тише, опаснее. – Чья воля сгнила раньше печени. Ты, – палец, как жало, ткнул в сторону Валеры. Тот вздрогнул. Света выпрямилась, лицо каменное, готовое к соучастию. – Ты думаешь, жена хочет тебе добра? Нет. Она хочет тебя утилизировать. Как старый диван. Но я дам тебе шанс. Шанс не понравиться ей. Стать неудобным. Но для этого… – драматическая пауза, вобравшая в себя весь кислород в зале, – …тебе нужно возненавидеть того мокрого тряпичного клоуна, в которого ты превратился. Ты готов его ненавидеть?
Все взгляды обратились к Валере. Он поднял глаза. Не на спасителя. На Свету. В его взгляде мелькнул не гнев, а древний, животный страх ослушаться её даже в этом – в акте санкционированной ненависти к самому себе. Он молча опустил голову. Капитуляция даже перед возможностью бунта. Света удовлетворённо выдохнула. Её проект утвердили. Андрей едва заметно кивнул. Идеальный клиент. Не потому что сильно хочет измениться. А потому что его истинная болезнь – не жир, а добровольная духовная кастрация. Такую не вылечишь. Такую можно только монетизировать. Вечно.
Ритуал второй: Житие.
Погас свет. На экране – гора мяса и жира в растянутой футболке.
– Это был я. Тварь. Он нюхал свою вонь, жрал свою жратву и ненавидел весь мир.
Щелчок. Новый кадр: сегодняшний Андрей, кожа да кости.
– А это – труп той твари. Я его убил. На шестьдесят килограммов. Не на диете. На ненависти.
Вздох прошел по залу. Это был не рассказ о похудении. Это был отчёт об убийстве. И он предлагал им стать палачами самих себя.
Ритуал третий: Причастие кошельком.
– Наша пища – чистота. Грудка. Гречка. Огурец. Всё остальное – яд. Если не взвесил – не ел. Это был сон. Провал.
Он выдержал паузу, давая догмату въесться в плоть.
– Я прошёл путь бесплатно. Из чистого страдания. Но чтобы провести вас, нужны ресурсы. «Огненная неделя» – двенадцать тысяч. Персональные расклады. Ежедневный допрос в телеграме. Кто готов инвестировать в своё будущее?
Руки поднялись медленнее. Но поднялись. Логика воронки. Они уже вложили пять тысяч в надежду. Признать ошибку сейчас – страшнее, чем отдать ещё двенадцать. Катя пошла с тетрадкой, записывая имена. Деньги скинут позже. Удобно. Безлико. Цифровая индульгенция.
Собрание рассосалось. Андрей исчез за кулисами, не прощаясь. Его работа была сделана: посеял ненависть, полил стыдом, собрал урожай обязательств.
На площади, у ларька с шаурмой, замерли двое адептов. Они смотрели на вертящееся мясо не с голодом – с археологическим ужасом. Перед запретным миром, который только что клялись уничтожить в себе как ересь. Мужчина крадучись снял с края стойки пакетик «кириешек», сунул в карман. Не есть. Носить – как талисман падшего ангела, как доказательство жизни демона, которого пытается убить.
А из дверей ДК вышла пара. Света, уже строя планы на «Огненную неделю». И Валера. Он шёл за ней, глядя в свои кроссовки. В его обвисших плечах читалась окончательная формула. Он был больше не человеком. Он был персонализированным финансовым потоком. Вечным платёжным источником. Кошельком на ножках. Его безысходность была рентабельна.
Наблюдатель в тени понял всё. Андрей не спасал. Он управлял фабрикой по переработке стыда в наличность. Он нашёл идеальную модель: существо, которое будет платить не за результат, а за процесс самоуничтожения. Не за здоровье, а за право ненавидеть себя под руководством профессионала.
Вечный платёж. За то, чтобы тебя вели на поводке к твоему же расстрелу. За то, чтобы твоя капитуляция была упакована в красивую упаковку «осознанного выбора». За то, чтобы твой духовный вакуум заполнялся не смыслом, а графиком выплат.
Дверь ДК захлопнулась. В понедельнике здесь будут дети. Но призрак субботы – запах пота, страха и несбывшихся клятв – будет висеть здесь, как диагноз. Диагноз эпохи, где спасение стало товаром длительного пользования, а тело – вечной ипотекой, которую нельзя выплатить, можно только рефинансировать. Снова и снова. Пять тысяч сегодня. Двенадцать – завтра. Вечно.
-–
Глава 2. Богиня, Атлант и три приговоренных к спасению.
Каждую среду, ровно в половине десятого, нация замирала у алтаря. Алтарем был телевизор. На экране, на фоне пылающего цифрового солнца, являлась Богиня Преображения. Анжелика.
Она была не женщиной, а телесной утопией. История её тела – 126 килограммов, сгоревших в пламени воли, оставив лишь 58 килограммов точеного мрамора – была Священным Писанием эфира. Но настоящее чудо заключалось в отсутствии следов. Ни провисшей кожи, ни растяжек – ничего, что напоминало бы о битве. Её плоть была бесшовной, как у киборга, сошедшего с конвейера будущего. Она олицетворяла не результат, а тотальную победу над физикой. И этим вселяла не надежду, а священный трепет, граничащий с ужасом: а что, если мое тело не способно на такое чудо? Что, если оно оставит шрамы?
Она начинала ритуал у зеркала, касаясь своего бедра – холодного и совершенного, как скульптура Арно Брекера.
– Здесь когда-то жило другое существо. Существо из теста и тоски. Я стерла его с карты памяти.
Затем свет, резкий и безжалостный, выхватывал из тьмы главный инструмент пытки – студию. Это был гибрид операционной, зала суда и игрового шоу. В эпицентре, под снопом голубоватых лучей, стоял Атлант. Не машина, а механический инквизитор из полированной стали и мерцающих диодов.
На него взводили первую жертву. Светлана. Её выводили не просто толстой – её выводили монументально неуклюжей. Каждое движение было протестом против гравитации, которую она сама же и умножала. Цветной сарафан на ней висел не одеждой, а сигналом бедствия.
– Света принесла к нам свой главный страх: быть мамой-чудовищем в глазах детей, – голос Анжелики был мягок, как лезвие гильотины. Света, не в силах вынести взгляд объективов, кивала, подписывая тем самым первый акт капитуляции.
Её поставили на платформу. Ритуал развоплощения начался. С шипением гидравлики опустилась мерная дуга – Света съежилась. К её конечностям прилепили холодные присоски-браслеты, на грудь – лепестки датчиков, похожие на пиявок.
– Замри. Дышать – запрещено, – скомандовал техник, и в его голосе не было сочувствия, лишь жажда чистых данных.
Рычаг щелкнул. Атлант ожил. Он загудел низко, пронзительно, как трансформаторная будка. Его диоды замигали в судорожном, нечеловеческом ритме. А по бокам, с сухим, рвущим душу треском, поползла бумага – длинные, белые саваны из фактов. Звук этот был звуком раздираемой плоти, но плоти не физической, а статистической.