Роман Михайлов – Улица Космонавтов (страница 23)

Реально не знаю, что за рыбалка там велась и как речные места делились по зачаткам. Душман любил рыбу и драники из картошки. Он иногда даже спрашивал у прохожих, умеют ли они драники готовить. Словно хотел попросить пойти на кухню и приготовить. Чтобы затем мирно посидеть, покушать, со сметаной, с видом из окна. Бывало, беседует с цыганом, черным от супа:

— А ты в комнате живешь?

— Отвечаю, братан, в комнате.

— А ты драники умеешь делать?

— Отвечаю, братан, умею.

— Из картошки?

— Отвечаю, братан, из картошки.

— Врешь ссука, по глазам вижу. Кому гнать вздумал.

— Каюсь, братан, не воткнул просто, что ты спросил.

Рыба смотрела на Кало и плакала.

38. Торф

К Душману в осенние дни пришел один странный тип. Нестранных там вообще не обитало, нестранные жили, видимо, в других квартирах, смотрели на другие воздухи, нюхали другие запахи. Он подошел к нам на улице. Душман попросил, чтобы мы оставили их наедине и мы с Эдуардусом отошли в сторону. С этим типом была огромная собака. На время беседы он ее привязал к скамейке. Она тоже, как и все мы, грустно созерцала осень, даже не лаяла, только изредка втыкалась мордой в землю и что-то обнюхивала. Лицо у этого типа было черно-синим, глаза заплывшими, а голос такой дыхательный, как будто он говорил откуда-то изнутри, или даже не он говорил, а кто-то за него, а он лишь рот слегка раскрывал. Он протягивал Душману ладони, слушал историю своего прошлого и будущего.

Когда он ушел, мы подошли к Душману и спросили, кто это был.

— Так, один алкаш.

Но мы увидели, что Душмана немного трясет, сказали, что он что-то скрывает от нас.

— Говорю вам, просто алкаш. Ни прошлого, ни будущего, просто жопа. Затем Душман задумался, посмотрел на нас, слегка улыбнулся.

— Видели эту собаку?

— Да.

— Вот они и живут вместе.

— Да ты что?

— Ага, — и Душман захохотал.

Среди обитателей тех мест встречались типы накрепко вывернутые и периодически кто-нибудь из наших с ними пересекался. Надо подробнее описать одну страшную встречу Душмана с реальным маньяком. Меня там не было, эту историю я слышал от Душмана и Скомороха. По их виду было ясно, что встреча не то слово, что впечатлила, раньше таких встреч не случалось.

За городом была больница или санаторий, в общем, что-то неясное, но с людьми в белых халатах и инвалидами на костылях. Мы одно время зачастили туда гулять. Просто приходишь, гуляешь среди редких людей, садишься в кафе, чай, кофе, кто-нибудь уникальный на инвалидной коляске подгребет, пообщаемся. Душман так полюбил это место, что каждый раз, когда мы обсуждали, куда пойдем гулять, он называл именно его — отдаленное кафе. Эти места лучше всего называть «Торф» — это и по духу, и по смыслу будет близко.

Скоморох и Душман пришли в это кафе одним вечером. Все как всегда: тускло, по-больничному скупо. Скоморох заказал сок, они сели в кафе и заговорили о привычном: о жизни и любви. Спустя где-то час тамошнего общения, в кафе зашли двое в милицейской форме. Один из них подошел к Душману и начал на него смотреть. Посмотрел, отошел, подошел к официантке, пошептался с ней, не отводя взгляда от Душмана. Затем подошел снова и сел напротив.

— Ты кто, ссука, такой? — у него в глазах была особая злость, нечеловеческая.

Душман привык общаться на разных уровнях и с разными людьми, поэтому спокойно ответил:

— Нехорошо с незнакомым так беседу начинать выстраивать.

— А-а-а-а, был у хозяина, вижу.

Второй тоже подошел и сел рядом. Они начали вместе смотреть на Душмана. Скоморох напугался, засуетился, закричал:

— Да вы что, вы что, мы же больные. Вы что?

— Больные?

— Да.

Слово за слово… Разговор пошел. Сначала напряженно, затем спокойнее.

— Покажи мне ладони, — сказал Душман.

Этот человек протянул ладони и с интересом посмотрел на Душмана и Скомороха. Душман видел такие линии только в книгах, это были линии маньяка. Душман сказал, что он даже дернулся, когда увидел определенные соединения на ладонях.

— Ты насиловал и убивал людей, — тихо сказал Душман.

Наступило молчание. Скоморох сидел без дыхания. На Душмана молча смотрели эти двое, ничего не отвечали. Затем этот человек встал.

— Молодец, — он выдавил это изнутри, по-гробовому, по-торфному.

Они ушли. Душман и Скоморох тоже быстро исчезли, и больше в том кафе не появлялись.

39. Дизайн

Когда Эдуардусу исполнялось 24 года, он в нужные часы взял драгоценный камень и стал смотреть сквозь него, пытаясь разглядеть будущее. Это был важный день. Днем я решил сделать подарок Эдуардусу, сходил в прокат, достал фильм «Шоссе в никуда» — один из наших любимых. Эдуардус сказал, что это — настоящий день рождения, с радостями. Мы сели дома у Душмана, включили. Душман фильм не смотрел, он смотрел на нас, повторяя, что рад, что мы рады, а такую фигню он смотреть не может: там непонятно и громко. У Душмана отсутствовало понимание символа без интерпретации. По его мысли, символ должен работать, иначе он не символ, а бла-бла-бла. Нет четкой интерпретации у красной шторки и потерянного уха — нет и смысла об этом думать. А если интерпретация есть, только скрытая? Очень хорошо, подумайте над ней, когда надумаете — расскажете, а я пока понятными вещами займусь. При этом, больше никогда ни от кого не слышал столь детального изложения прошлого, например того, что было вчерашним утром. Когда Душман рассказывал о происшедшем, выдавал «новости», он словно все это проживал снова, хохотал, останавливался, запрокидывал голову, доставал удивительные сравнения. Метафоры «в бок». Когда он цеплял символ вместе с интерпретацией, сразу же разумно и жестко пускал его в мышление, обхватывал собой, своим сложным умом. Понятные фильмы он пересматривал много раз, вглядываясь в детали. Можно было прийти к нему в гости и услышать вопрос о фильме — совершенно неожиданный. Типа, как думаешь, что хранилось в шкафу того заброшенного дома в первой серии. А затем получить и ответ, и объяснение, причем выведенное страннейшей логикой. Важно, что это мыслилось как «объяснение реальности», а не «интерпретация символического».

Один французский психиатр, увлекавшийся топологией, любил рисовать кольца Борромео и называть их «воображаемым-символическим-реальным». Воображаемым у Душмана было радикальное, абсурдное, жесткое, а символическим — запутанно реальное. В воображаемом совмещались несовместимые люди, совершали смешные действия. Криминальные авторитеты на стрелке обмазывали друг друга вареньем, а остальные прилюдно слизывали это все. Зайдет какой-нибудь Пашончик в капюшончике, а он ему сразу вопрос. Вот представь себе… И ситуация, полная жесткого абсурда. Либо отход от понятий, либо полная экзистенциальная шлепка, а третье нельзя, третье — под воображаемым запретом. Пашончик в капюшончике все это выслушает, уйдет в задумчивости.

Мы обсуждали вопросы быта, погоды, еды, безумия. Душман говорил четко: «на ладоных безумцев тысячи судеб». Линии на их ладонях являют картинку того самого хаоса, который впущен в сознание. Еще он раскрыл тайну: из всех наших, только у двоих на ладонях есть следы такого хаоса, остальные — странные, но их безумие не съест. А у этих двоих на ладонях страшный дизайн? Отвечу тебе, отвечу тебе, что да, довольно таки да. Он меняется? Меняется, но остается страшным. Можно жить очень мутно: мычать, облизывать розетки на стенах, или добавлять тайны четырех лун в вечернее молочко, но при этом, на ладонях останется все чики-пики, ровно и отчетно, вся эта «странность» — контролируемая сознанием, бытие в защищенном мире дазайн аналитики. Никто не съест — покрутит и успокоит. Диагностика на уровне дизайна (а не дазайна), живописи! Но в «научной картине мира» нет такой диагностики.

А вот вопросы вкуса было обсуждать одно удовольствие. Какой свитер красивый и четкий, а какой лошпековский. Я презирал свитера с вырезами-уголками для шеи, вырез должен идти кругло. Цыгане ходили в баню по субботам. Выходили из бани пахучими, одеколонными, в кожанках, гордыми и веселыми. После бани они двигались по району и знакомились с девушками. А-а-а-а, я же тоже так хотел наодеколониться и пойти с ними в кожанке по району, у меня была нормальная старая кожанка — отчим подарил. Кожанка, спортивные штаны, белые кроссовки и одеколон — вот, блин, эстетика, сила! Ты — природный! И еще со своей эзотерикой в голове. Да, помню хорошо, как отчим эту куртку дал, я сразу примчал в подвал к Душману, показал ее цыганям, вот, офигенная кожанка, правильная — и все уважительно покивали.

Тертую кожанку можно носить на свитер с круглым вырезом для шеи. Нормально тренироваться — таскать железо или стучать по груше, не снимая кожанки. Такие понты перед бытием — тоже дизайн.

40. Округа.

В Аллахабаде, прямо на сивил лайнс, в центре, шел оборванный, тощий, грязный, с соплями, соединяющими лицо с землей. Он рычал на прохожих — те отскакивали, старались не смотреть в его сторону. Он подошел ко мне. Я взглянул в него глубоко, постарался разглядеть, где же его тамошнее. Прикинул, что делать, если набросится. Нехорошо, если покусает или даже просто плюнет. А он смутился и отправился дальше.

В некоторых людях зажата чувствительность. Когда наступает осознание округи, они никак не реагируют, не вскидывают руки, не шепчут трепетных слов. Все это поправимо. В один миг они могут поглотить дозы хаоса, броситься на пол в чувствах, в слезах «осознание округи», «осознание округи».