Роман Михайлов – Песни джиннов (страница 15)

Гремучий текст. Он мне не намного понятнее, чем в четырнадцать лет.

Июль

2 июля

Снова видел во сне похороны бабушки и плакал. Там была женщина, она брала деньги за погребение и предлагала мне купить требник. Сказал, что требник уже есть.

Последние дни были как воронка. Показалось, что это состояние похоже на сентябрьское, только без дрожи и паники. Просто смысловая воронка, в которой почти все высказывания делают лишь хуже; можно таиться, но, когда вылезаешь наружу, что бы ты ни орал, это лишь усугубит ситуацию. Как будто по венам разливается неизвестный наркотик, он обездвиживает и объясняет, что, если резко дергаться, придется тяжело.

Лучше тихо лежать. Может, удастся переждать.

В этих состояниях тяжело вспоминать и смотреть сны о прошлом. Как будто прошлое заболело и прикосновения к нему стали болезненными.

Дни и ночи работаю над пьесой, и утра-вечера тоже, уже два месяца. Висит некая ответственность – не перед людьми театра, а перед самой жизнью. Будто тогда, сорок лет назад, тот самый зритель посмотрел мой беспомощный спектакль на ковре, снисходительно покивал и сказал, что еще будет шанс все исправить. Пройдет сорок лет, это будет «Сказка о царе Салтане» на большой сцене. Там и покажешь, что понимаешь. Тебя ведь впечатлила эта книга? Да. Чем? Там было бредовое состояние, трудно выделить впечатления.

Сквозь густой бред пробивается чистота и наивность – так устроены сказки. Весь этот бред оказывается декорацией или оболочкой чего-то крайне трогательного, легкого.

Как будто оно само не может себя показать, как и обнаженный человек: нужна одежда.

Иначе будет слишком стыдно – и тем, кто показывает, и тем, кто смотрит.

М. К. прислал советский сборник «Ритм, пространство и время» 1974 года. Там вообще…

А. пропал, никто не знает, где он. Хоть бы он был жив. Горящая душа, наивный и светлый, он сиял, перемещался, застывал, нашептывал, мы с ним сидели в бенгальском кафе, я ему без лишнего давления намекал, что дома его всегда ждут. В общем, пусть он окажется живым, хоть где. В тюрьме, в больнице в каком-нибудь отброшенном штате, в приюте, где-угодно.

О. Г. прислал записи пятидесяти четырех фрагментов оперы Римского-Корсакова. За неделю-две должен все понять и добавить в пьесу желаемые отрывки. Эти отрывки будут припрятаны внутри общего звучания.

Оперное пение слишком напористо, оно как психоделическая атака. Один раз, зимой, мы пошли на оперу. Полный зал, все торжественно. Началось представление. Что со мной случилось? Да, полились слезы, это был катарсис. Такой кондовый аристотелевский катарсис. Как у древних греков на склоне Акрополя. Ждешь вкрадчивости, тактичного введения в историю, а тут к тебе подбегают и сдирают кожу, заполняя всю слышимость то ли чудесным, то ли ужасным звучанием. Если бы все закончилось за пять минут, я бы выбежал из этого здания и макнул голову прямо в сугроб, признавая, что это был самый сильный спектакль, что видел в жизни. Но дальше все продолжилось. Еще четыре часа. И это было изнурительно так, что слезы почти лились, но не от умиления или восторга, а от невозможности там быть. Тебя привязали к стулу и принялись в лицо прекрасно орать. К такой культуре надо привыкнуть, а если не привык, это становится дикой пыткой.

Снова еду в поезде. Вдоль линий на сотни километров белый железный забор. Видимо, чтобы животные не выскочили на рельсы.

22 июля

Снова проснулся от собственного крика, снова видел кладбище. Мама лежала прямо на могиле, как на диване, будто спала, я подошел и начал ее будить. Там не было никакого страха, и этот крик, от которого проснулся, не был криком от жути, я просто хотел докричаться. И чем громче кричал, чем глубже куда-то заходил, получалось, что крик идет внутрь, а не вовне.

Все эти дома… Можно подойти к любому подъезду, подняться на любой этаж, зайти в любую квартиру. Там будет сидеть человек на ковре и играть с бездной. Обычная жизнь. Бездна висит посреди комнаты, а он ее трогает пальцем как дрожащий холодец. Он увидит вас и скажет: «Закройте дверь, ничего тут не происходит». Короче, опыта хватает почти всем, но не у всех есть язык и желание обо всем этом рассказывать, а тем более облекать в форму спектакля.

Август

6 августа

Приснился О. С. Он собирался на рыбалку на речку с кучей удочек и крючков, но вместо лески на удочках были полоски ткани. Спросил его, поймал ли он хоть раз что-то, он ответил: «Конечно». А щуку хоть раз? Не, щуку нет, но видел, как те, кто рядом рыбачил, вытаскивали.

(Художники предложили во время спектакля несколько раз опустить на сцену мормышку на леске. С божьей коровкой или мушкой. Цветастая штука на леске с крючком.)

10 августа

Вчера позвонил Г. Н. – известный режиссер из Парижа. Ему понравился мой фильм. Может быть, приедет в сентябре.

Снилась старая квартира, как будто я уехал и забрал с собой ключи, нужно вернуться и отдать их бабушке.

11 августа

Снилось, что возвращаюсь на электричке с букетом цветов. Мама встречает на вокзале, и мы идем по длинной улице. Она смеется, радуется.

Эта дорога может найтись в театре. Вынырнешь из-за шторки, увидишь уходящие вдаль огоньки – это она.

Театр похож на церковь. Даже бабушки в черных одеждах, направляющие зрителей к своим местам. Смотрящие за предсакральным пространством. Чуть замешкаешься, сделаешь пару шагов не туда, они тебе строго скажут: «К-у-д-а». Им самим нельзя заходить на сцену и в алтарь, но они зорко бдят, чтобы в их владениях все шло как положено.

Если нарисовать карту снов последнего года, получится вот что. Ветвистое запутанное кладбище, старые квартиры, кухни, старые дома, взгляд на них со стороны, разглядывание того, что есть в окне, электричка и вокзал. Ну и еще Варанаси – подземные храмы.

Мне не вернуться туда. А когда я захожу в театр, словно происходит преодоление и возвращение – да, оказываюсь там. Театр на то и нужен, чтобы случались чудесные преобразования.

Скоро-скоро. Спектакль мы понесем как гигантский одуванчик, еле ступая, боясь дыхнуть лишний раз. Принесем, положим и скажем: «Заходите, смотрите, это край нашего понимания». Там будет та чувственность, что обычно не переносится сюда. Она проходит в бредовых болезнях или золотистых снах, а здесь растворяется.

13 августа

Вчера к вечеру мы с П. Д. пришли в место. Это граница, за забором психиатрическая больница, а здесь духовная академия. Здания больницы трушные, как из застывшего мокрого песка, в окнах люди в пижамах туда-сюда. А с этой стороны – семинарист в подряснике с телефоном.

Больница втягивала жутким уютом. Как черная дыра, всасывающая воздух. А семинария глядела покоем.

П. Д. вспомнил мое состояние в сентябре, когда я качался как тростник. Спросил, как удалось выбраться без психиатров и колес. Мало кто из такого вылезает без последствий.

Воспоминания о замке…

Лето 2018 года мы провели в четырехэтажном замке с башенками. Никогда до этого, да и после, не бывал в таких домах. Это был замок криминального авторитета, расстрелянного уже приличное время назад. Так вышло, мы там поселились.

Если вернуться туда, в тот бандитский замок с летающими драконами, и сказать, что вскоре у меня будет немало фильмов… И спросить, что это будут за фильмы? Ответ был бы очевиден. Некое плетение ощущений, вглядывание и работа со старыми впечатлениями. Как они будут называться? Примерно как рассказы. О ком они будут? О тех, кого знаю. А какой большой спектакль буду ставить? Конечно же «Сказку о царе Салтане». И что в нем будет? Все то же.

Днями я читал книги по богословию и литургике. Встретился со священниками и сказал, что твердо намерен поступать в семинарию. К осени меня позвали в храм помогать в алтаре, и это было одно из самых удивительных откровений о жизни. За ту осень не пропустил ни одной службы. Даже не сказать, что это было очарование. Скорее постигло удивительное состояние постоянства ощущений. Как при влюбленности: ты не можешь думать о чем-то еще. Спустя пару дней после первой службы, на которой я читал часы и готовил кадило, стало ясно, что все время думаю лишь об этом, не могу думать ни о чем больше. Настолько это захватывало. Как некая тайна, не проговариваемая вслух и даже в мыслях.

Сказал маме, что собираюсь поступать в семинарию, каждый день читаю псалмы на церковно-славянском. Мама благословила. Что произошло через полгода – не могу до сих пор понять. Почему-то решил снять кино. Собрал все деньги, что были на тот момент и начал снимать.

Дальше началось все это.

А сейчас самая-самая тайна о будущем спектакле.

О начале 2019 года. В первых числах января мы с мамой поехали на электричке по темноте.

Надо чуть остановиться на той ночи и том утре. Как мы вышли из дома, как пошли на электричку. Воздух пах горящими дровами, как печка, уютно и спокойно. Уютней ночи не придумать. Мы брели и вдыхали этот холодный аромат.

Там у вокзала стояла тишина от снега – все оглохшее и застывшее.

Мы ехали, я рассказывал маме о литургии, все до деталей, с номерами псалмов, а она внимательно слушала – молча, не пропуская ни слова. Молитвы, возгласы, антифоны, чтение Апостола – как будто мы тогда оказались в церкви. И если бы остальные пассажиры оказались хором, стали тихо напевать, все воспринялось бы спокойно. Мы на службе, тихо молимся.