Роман Михайлов – Дождись лета и посмотри, что будет (страница 38)

Почувствовал нежные женские руки, она бесшумно подошла и закрыла мне глаза. Это ты? Да. Прижал ее ладони к своему лицу. Сколько мы так просидели в темноте?

Повернулся. Свет из окна заботливо и мягко освещал ее лицо. Мама Лена улыбалась.

— Ну вот и все. Там в тебя одна гадость залетела, когда ты по комнате бродил. Считай, что песчинка в глаз попала, ты сходил к врачу, он промыл глаза. Давай, вставай, студент, все будет хорошо.

— А что это были за плавающие лица? А прозрачный на рельсах? А кто эти люди у дивана?

— Да никто.

На кухне нас встретила делегация, молча удивленно посмотрели и как в один голос спросили «так быстро?» В смысле, быстро? Мы же наверняка всю ночь с ней купались в этом розовом молоке. А нет, прошло минут десять. Как ты себя чувствуешь? Нормально.

Что она со мной сделала? Да непонятно. Но я реально пришел в себя, вернулся в ощущения, что были пару лет назад, до всех этих качек, панических атак. Как описать это состояние? Мы с Ласло недавно посмотрели фильм Трейнспотинг про английских наркоманов. Там есть такой момент, когда главный герой приезжает в Лондон, начинается музыка Айс ЭмСи, соу файнд зе филинг. Ну вот, так и со мной. Только я никуда не переехал, из Москвы уже некуда переезжать, просто провел десять минут в темноте с мамой Леной, но представить меня под эту музыку — самое то.

Мы сидели с отцом на кухне, я ему объяснял, что теперь реально все нормально, раньше я просто так это говорил, внутри все качалось и волны выносили на какую-то нездоровую чувствительность, а сейчас вспоминаю все это как жуткий сон. Он может ехать домой и не волноваться. Насчет покера у меня серьезные планы. Все так или иначе играют по своим шаблонам, и даже если ты идеально считываешь варианты, можешь влететь из-за предсказуемости. Надо в компьютере сделать мощную сетку, и по ней двигаться. Мы справимся.

Рассказал Ласло все в деталях. Только ему и можно все это рассказать. Ласло ответил, что это было ее зрение, мы как-то соединились и я видел события ее глазами. Мама Лена все время видит этих прозрачных людей, лица, повисшие глаза. Как так жить вообще и не рехнуться? Наверное, ко всему привыкаешь, к такому тоже. Думал пригласить ее посидеть где, но как-то стремно. Будем сидеть в кафе каком-нибудь, а около столика встанут все эти с вокзала, она на них цыкнет, они отвернутся, с такой бабой можно быть спокойным, никакой сука-гном не подлезет. С кем опаснее делать любовь: с ней или с той секси-медсестрой? Как жизнь вообще сводит с такими классными тетями? Они мне закрывают ладошками глаза, и так же нежно и заботливо.

А реально, есть ведь писатели с усладой раскладывающие каких женщин и как жарили. А я могу похвастаться другой вещью: какие дамы обо мне заботились.

14. Ночь

«В родном доме даже лечь и умереть не получится. Тут подлетела к нему птица и прощебетала, чтоб дождался ночи и посмотрел, что будет.»

Когда-нибудь это время будут разжевывать и смаковать, доставая из него самое яркое и провокационное. Для меня же все произошедшее — прикосновение той самой заботы и нежности. Ты плывешь в общем потоке чувств и действий, а тебя не наказывают за глупость и неопытность, а наоборот, подхватывают, где надо, укрывают, берегут. Ты лежишь, смотришь на крутящийся потолок, а рядом сидят и гладят тебя по голове, говорят, что все под контролем, если заберешься куда-то глубоко, найдем шамана, достанет, вернет обратно. Ты только живи.

Читая весь этот текст, вы вправе подумать, что я подкрасил персонажей, сделал их интереснее, чем они были в жизни. Думайте, что хотите. Кого-то — может быть. Но кого-то и сгладил, описал куда более блекло, чем следовало. Например, Картографа или Маму Лену. Картограф — один из самых странных из всех, кого довелось встретить. То, что он мне рассказал, я не могу здесь пересказать. Это какой-то бредский бред, не вмещающийся в сознание. Все эти свистящие голые люди на руинах, дождь из пуль и тому подобное… С Мамой Леной мы больше не свиделись, но я наслушался рассказов о ней. Через Эдуарда Петровича мы с Ласло познакомились со «своими людьми в Москве». Они и рассказали. Я даже возгордился, что могу раскладывать про тот вечер, нашу встречу и путешествие по розовому молоку. Удивительная тетя.

Что произошло в следующие два года? Я съездил к Вите в гости. Приехал, позвонил, а когда он спросил «кто?» ответил «доставка еды». Он явно не ожидал меня увидеть, тепло принял. Сказал ему, что услышал тяжелые новости и приехал поддержать. Конечно, он прогнал тогда. Да, в этом не было никаких сомнений. Осенью случился какой-то глобальный финансовый кризис, все засуетились. Одним вечером Мазай и Ласло пришли домой с сумкой, набитой долларами. Мазай хохотал, а Ласло как обычно смотрел в окно. Той осенью начался большой передел. К счастью, я остался не в этих темах.

Я ни разу не попал в больницу. Съездил туда пару раз поболтать с Эдуардом Петровичем, но не как пациент. Помог ему со спектаклями, поработал световиком, как раньше. Он расстроился, что мы не дочитали те сказки. То, что сожгли — наше личное дело, но стоило дочитать, там могло быть много интересного. Насчет тех трех сказок он согласился с Ласло, что это описание болезней. Он еще раз сказал, что алхимические ключи рассыпаны по жизни как полезные ископаемые, золото типа. Но их мало кто собирает. А если кто и собирает, то не всегда понимает, что с ними делать.

Еще новости. Хату спалили. Кто-то качественно отвисал. Уснул с сигаретой. Когда приехали пожарники, все уже превратилось в красно-черное месиво. Нашли обугленные тела. Я испугался расспрашивать, кто это был, хотя вполне мог бы узнать. Остался жить с мыслями, что Светы там не было. Интересно, когда все полыхало, что делали те вокзальные люди? Стояли и смотрели, или что-нибудь нашептывали?

Ну и надо сказать, что начал практиковать молчание по понедельникам. От рассвета до заката обходился без слов. Когда солнце исчезало, ходил и наслаждался речью. Так же продолжил тренировать память. Все чаще стало получаться восстанавливать целый день до деталей. С кем рядом ехал в метро, какую книгу он читал, кто посмотрел в мою сторону на эскалаторе. И даже все слова, которые произнес. Зачем это надо? Не знаю. Незачем.

18 апреля. Вышел из дома. Недалеко от железной дороги, на спине лежал человек. Подошел посмотреть, все ли с ним в порядке. Да, он смотрел в небо и улыбался, раскинув руки. Видимо, встречал весну. Ехать в Москву целую ночь. Иногда попадаются ничего так попутчики, с кем интересно пообщаться. Но чаще всего тяжелые, загруженные жизнью люди. Они плюхаются на свое место и плывут в неподвижности. Неловко их беспокоить.

Закинул сумку на верхнюю полку, лег, постарался уснуть.

Не сон, а дрема. Невнятные образы то появлялись, то исчезали. Как я там говорил в начале? Детские воспоминания плавают в памяти как в мутной воде. Да не только детские. Память — вообще жуткая замутненность. Чем больше с ней работаешь, тем больше удивляешься ее изворотливости и коварности. Она может засосать тебя как трясина, затем выплюнуть и оставить в полном непонимании. Что «было», а чего «не было»? Дрема в покачивающемся вагоне тоже похожа на память. Вырисовываются картинки, недоступные воображению, ситуации, о которых не мог даже подумать. Уснул на пару минут, увидел, как Ласло заработал огромные деньги и скупил у завода-производителя тысячи серых лошадок. Мазай с Толиком вернулись домой, а там все ими завалено.

Они на кухне, в ванне, в комнатах. А то, что он заработал, кажется, уже не сон, но я не хочу в это влезать.

Пролежал час-два, глядя в темное окно. Эти мелкие остановки по одной минуте всегда интриговали. Если я просто сейчас выйду на следующей, зайду в первый попавшийся дом, постучу, скажу, что не имею никакой цели, как сложится наше общение? Скорее всего никак.

Когда совсем надоело лежать и стало ясно, что весь сон отступил, решил выйти в тамбур, просто постоять в свежести.

Вышел. Посмотрел в сторону, сразу отвернулся к окну и лишь спустя секунд пятнадцать, когда внутри начало все трястись и чуть ли не звенеть, вернулся взглядом. Она стояла и молча смотрела в черное окно тамбура на пролетающие огоньки. Сколько раз я представлял этот момент и подбирал фразы, что скажу сначала, что после, и нет, конечно, ничего не забыл, у меня все-таки прекрасная память. Это я и сказал. У меня прекрасная память. Она посмотрела в мою сторону. Замерла, пытаясь понять, кто я такой и вспомнить. Ответила, что у нее, к сожалению, память совсем не такая. Да какая разница, как мы раньше жили, мы не будем друг друга спрашивать о прошлом, не будем ни в чем упрекать.

Дернулся от мысли, что все это может оказаться спектаклем. Если не в больнице Эдуарда Петровича, то где-то еще. С поставленным светом, декорациями, подготовленной актрисой. Что сейчас что-нибудь щелкнет и реальность сменится другой реальностью, в которой это переживание окажется ненастоящим. Да сменится, так сменится. Не хватает теперь держать эту паранойю, выискивая повсюду игровые фрагменты.

Были ли там зрители? Наверняка. Если бы там оказалась Мама Лена, она бы показала в углы и сказала «Смотри, кто подглядывает». А так, можно расслабиться. Никого больше нет, она смотрит на меня и думает, что я совсем еще молодой, и что где-то меня видела. Да это все неважно. Мы же готовы вместе проживать каждое мгновение. А как — наше личное дело. Не стоит это выставлять наружу. Вообще раскрытие интимного мира человека — вещь сомнительная и рискованная. Куда мы пойдем отсюда, что скажем, как будем жалеть и беречь друг друга, пусть все это останется скрытым.