Роман Михайлов – Дождись лета и посмотри, что будет (страница 32)

Мама со своими родителями почти не общалась, бродила по округе и вспоминала детство. Один раз мы вместе прошлись, она рассказала, как тонула в реке, как боялась ходить в рощу, казалось, что там необычные звуки. Здесь есть ужас, но не такой, как в городе. Он живой, подвижный, и невредный, ценит своих.

В воскресенье утром мы молча вышли из дома, пошли на кладбище. То, что было неделю назад, повторилось в деталях, даже погода. Я шел в растянутом дежавю. За всю дорогу не сказали ни слова, постояли, посмотрели на могилку, а мама с бабушкой убрали налетевшие за неделю ветки и листья.

Когда вернулись домой, дедушка спросил, есть ли у меня невеста. Есть. Надо привезти сюда. Обязательно привезу, поговорю с ней. Представил, как мы приехали и остались здесь жить. Витя с чертями нас выследил, приехал вслед, дед спрятал в заколдованной роще, Витя пошел, услышал гул деревьев, стреманулся, поехал обратно. А мы остались и сплелись телами, как местные ящерки, упали в траву, так и остались лежать, и ночь, и еще день, пока земля нас не поглотила. Я захотел этого очень-очень, и даже не заметил, как из глаз потекли слезы. Дедушка заметил, непонятно, что подумал, потрепал по голове, приговаривая «да, сладко у нас тут».

Спросил, могу ли я взять эти три книги с собой, дедушка впервые улыбнулся и ответил «конечно».

— Конечно. Эти книги когда-то удалось спасти. Горела городская библиотека. Дым стоял до неба, на окраине было видно. Причем не черный дым, как обычно при пожаре, а зеленоватый. Как северное сияние. Кто-то даже стоял и любовался. Когда потушили, я зашел, увидел эти книги, они лежали отдельно от остальных. Сразу подумал, что интересные.

Под вечер приполз Яша, плюхнулся в кровать, включил телевизор, сказал, что мечтает встретить в жизни хоть одного человека, которого видел на экране, чтобы спросить, что будет со страной. Она дальше посыпется или уже застынет? Скорее застынет, как дышащий океан.

11. Белая осень, красная зима, черная весна

Дудку я испробовал уже в августе. Днем, часа в четыре, почувствовал, что смотрю на вещи не скользя, а вглядываясь, это получается само собой, и вокруг все слишком ясное. Достал дудку и начал играть, не очень красиво, но хоть как. Показалось, что паническая атака как строгий джентльмен из фильмов про Шерлока Холмса подошел и встал за углом, наблюдая за происходящим. Если перестану играть, он подойдет ближе. Я играл, а он внимательно смотрел. Затем он ушел. Болтанки не случилось.

24 сентября. Приехал Ласло. Спросил Толика, можно ли ему пожить пару дней на квартире, пока нет Картографа. Толик ответил, что хоть пару месяцев. Картограф на войне.

Ласло ходил по Москве с удивленными глазами, останавливался у каждого столба. Сразу же как вышел из поезда, и мы отошли на несколько шагов, у него закружилась голова от разнообразия новых образов. Метро его и напугало, и заинтересовало. Он не мог сначала ступить на эскалатор. Простояли так минуту, пока я не сказал, что менты уже косятся на нас, сейчас подойдут, спросят документы, а ничем хорошим это не закончится, скорее всего придерутся к чему-нибудь и придется платить. Менты вообще ходят по Москве как особо чуткие собаки, подмечают странности, подскакивают, надо их обходить.

В метро Ласло вспотел от волнения, спросил два раза, реально ли мы едем под землей, и на нас ничего не сыплется. Мы же можем остановиться и остаться так лежать придавленными как в гробу.

Приезд Ласло стал для меня соединением двух миров. Иногда казалось, что я не езжу в Москву, а вижу ее как сюжетный продолжающийся сон. И теперь в этот сон приехал человек из реального мира. Или наоборот. В реальный мир приехал человек из сна.

Мазай тоже куда-то делся, заходил Толик, тетя Марина и иногда новые люди, видимо, связанные с политической деятельностью. За два дня зашло человек десять. Ласло сказал, что квартира похожа на больницу, не знаешь, кого ждать, с кем проснешься в одной палате, но это всегда кто-то интересный.

Тетя Марина, как увидела Ласло, сразу подошла, села рядом и вгляделась. Задала вопросы о том, кто и зачем. Как только она ушла на кухню, Ласло сразу же сказал, что это психиатр или психотерапевт, он их сразу распознает, как и они его. Происходит игра в узнавание. Как встреча дальних родственников.

Про деревню я все рассказал Ласло еще в августе, показал две книги. Третью, сказки народов мира, так и не раскрыл. Наступит настоящая осень и раскрою. Ласло покрутил дудку, отметил, что она правильная и наверняка работающая, выравнивающая дыхание. Атаки цепляются за разорванное дыхание, а когда все стройно, они соскальзывают.

27 сентября. Такого я никогда не видел. Тысячи людей, дым, огни. Мы протиснулись и начали орать, прыгать вместе со всеми. Со сцены вопили, визжали, поливали всех синими и красными лучами. Негр в шапке-ушанке рычал в микрофон. Казалось, что Химоз тоже с нами, кувыркается по воздуху и подпевает смэк май бич ап. Продиджи приехали наконец в нашу магическую страну. Может быть, им так понравится, что не уедут, и будут устраивать такое каждый день. Это станет ежедневным ритуалом, все эти вспышки, запах травы, дымовухи. Или уедут, а я буду рассказывать, что видел Кита Флинта вот так рядом. Некуда ехать, все уже здесь, все алхимики, Ласло, Химоз на небесах. Столько людей соединились в трясущееся и кричащее тело.

Никогда не видел, чтобы Ласло так хохотал. Он поглядывал на меня, убеждаясь, что я вижу то же самое. Наверное, здесь сотни тысяч, все поглощены звуком и дымом. Еще радовало, что я выполнил обещанное, привез его на концерт Продиджи.

Толпа превратилась в экстатическое море с волнами. Где что звенело, что играло — уже не различалось. Под ночь мы пешком добрались до квартиры, без сил.

28 сентября. Всю ночь снилось увиденное. Люди как бесконечное вьющееся одеяло, покрывающее землю. Музыканты держали концы одеяла, раскачивали, все трепыхалось. Открыл глаза. Услышал, что кто-то напевает на кухне. Ласло уже не спал, сидел, смотрел в окно.

А на кухне оказался Мазай. Я его не видел с лета. Он приезжал-уезжал в своем, не понятном больше никому, ритме. Мы зашли на кухню, Мазай кивнул мне «а, студент», а затем уставился на Ласло. Спросил «ты кто». Ласло. А что тут делаешь? Завтракаю. Дальше состоялась их долгая беседа. Они сидели за столом, пили крепкий чай, и обсуждали все подряд. Мазай хохотал с ответов Ласло, отмечал, что порой тот ведет расклады как опытный зек. А так и есть, если все дур-ходки сложить, он опытным зеком и окажется. Ласло рассказывал Мазаю про больницу, тот от смеха утыкался носом в стол.

Ласло свободно владел больничным языком, всеми этими елками, гирляндами, «локоть чешется», цэвичами, галочками. Галочка — наверное, галоперидол. Мазай подошел ко мне, сказал, что хороший у меня друг, его стоит держаться по жизни. Когда Мазай вышел, Ласло тоже высказался о нем как о мудром человеке.

Вы без труда можете догадаться, чем мы занимались с Ласло следующие несколько дней. Обходили квартиры из того списка. Я восстановил список без особых проблем, записал в том же порядке, в каком он был изначально, а не в каком показали карты.

Почти во всех квартирах кто-то оказался. Люди удивленно открывали двери, говорили, что не заказывали никакую еду, и платить за заказ не собираются. Иногда и не открывали, а говорили то же самое за закрытыми дверьми. Но никакого намека на ее присутствие не было. Даже когда пришли по второму адресу, там, где чувствовалось нечто особое. Ласло тоже сказал, что ее здесь нет.

Даже во сне увидел то же самое. Мы стояли с Ласло у квартиры и ждали. Подошел Мазай и сказал, что обходить квартиры — это еще более пустое занятие, чем крутить карты. Теперь эти квартиры действительно опустели. Время прошло.

Ласло спросил, можно ли остаться. Ему некуда возвращаться, если домой, то там больница и ничего больше. Ответил ему, что вроде Толик не против, поговорю с Мазаем, чтобы тоже дал какую работу. Это несложно, отвозить или забирать бумаги. Когда поговорил с Мазаем, тот решительно обрадовался, сказал, что пусть остается, этого кента можно даже брать на переговоры, чтоб крыс вычислял. Если хорошо пойдет, его оформят помощником депутата. Кажется, это первый раз, когда Ласло предложили работу.

1 октября. Ласло задал Мазаю странный вопрос. Тот не ожидал, сел и внимательно вгляделся в него.

— Как мы все умрем?

— Толика в упор расстреляют. Какой-нибудь мотоциклист подкатит к его тачке в пробке, и очередью из автомата пошлет на отдых. Меня какая-нибудь крыса бритвой во сне.

Спросил его про Картографа. Этот умрет от осколков, взорвется что-нибудь, а он рядом будет. На войне обычно так.

— А Витя?

— А что ты его вспомнил? Он заезжал летом, кстати, сидел тут в грусти. Видишь, до чего его сучка эта довела. Вы молодые, не давайте бабам себя так охмурить. А что Витя. Забьет на нее и умрет в старости, подавится чем-нибудь. А вот вы — не знаю.

Повисло напряжение, он строго поглядел на нас. Потом обратился ко мне.

— Ты, студент, всякую галю за чистую монету котируешь. Нарисуется кент, даст тебе волшебное снадобье, ты и отплывешь. Ты от передоза можешь отправиться. А ты из окошка сам выйти. Но давайте жить так, чтобы этого не случилось. Уговор?