Роман Михайлов – Дождись лета и посмотри, что будет (страница 24)

— А это Мазай.

Так я познакомился с Мазаем. Про его прошлое лучше не знать. Из самого его вида высвечивался какой-то невообразимый опыт, с первого взгляда можно определить, что он наверняка полжизни провел в заключении, а остальные полжизни тоже потратил не просто так. И еще это самый внимательный человек, из всех, кого когда-либо встречал. Каждое мгновение он смотрел не впустую в воздух, а в ситуацию, в людей. Как так жить и не уставать?

Если кто-нибудь подкрадется, пока Мазай спит, он откроет глаза и спросит, чего тот так громко ходит. Он постоянно подключен к происходящему, сосредоточен на мелочах.

Толик кивнул, типа мне можно доверять.

Общение Мазая и Толика впечатляло. У них был свой язык, свой ритм, и непонятно, когда они говорили серьезно, а когда дурачились. Они купались в языковых потоках, намеках, понятных только им жестах.

Мазай мне сказу же сказал, что с картами напоказ я выгляжу как дятел на столбе, если занимаюсь картами, никто вокруг об этом не должен знать. Попытался ему возразить, что просто так их кручу, для развития пальцев, на что он ответил, что крутить просто так можно свой болт, а карт если касаешься, надо это делать с толком.

Если бы Мазай был красноармейцем, как в книге, он бы знал про войну все. Где прилетит, где взорвется. Разбирался бы во всех причудах и приблудах. Кстати, когда я приезжал в Москву, книги привозил с собой, на всякий случай. На какой именно случай — непонятно, но лучше, чтобы они были рядом.

10 января. Проснулся от истошного крика. Прямо в моей комнате. Человек сидел на кровати и вопил так, будто с него сдирали кожу. Забежал Мазай, стал бить его по щекам, приговаривая «бродяга, братка, заткнись, сука, ты не один здесь, дорогой, давай-давай, гляди глазами, ты в Москве, никого нет». Он замолчал, затем снова завопил. Мазай шлепнул его ладонью с приличной силой, отчего он вздрогнул и пришел в себя. Ну, что ты студента напугал и всех нас перебудил? Включили свет. Человек еще минуту испуганно побегал глазами по комнате, и извинился.

Утром пересекся с ним на кухне и спросил, был ли он на войне. Он сразу ответил «нет, конечно», а затем рассказал о том, как его другу оторвало голову как в цирке, как в фокусе: есть голова, а вот ее и нет. Хлоп, и все. Он хлопнул в ладоши и заморгал красными глазами. И еще рассказал, как подорвали располагу. И как надо было выходить из оцепления. И еще как там кто-то ходил и поедал пространство, когда он подбирался близко, нечем становилось дышать. Хотел спросить, что это было, если не война, но как-то постеснялся.

Мазай позже объяснил, что он контуженный. И хорошо разбирается в картах, но не наших игральных, а топографических. И вообще, Толик пригрел неплохую компанию.

20 января. Сдал сессию. Недорого. Поговорил с двумя преподавателями. Измученные, истерзанные жизнью люди, слабые и нервные. Есть разные виды власти. Власть застывшая и власть

подвижная. Универ, все эти беспомощные преподы — часть застывшей власти. А Толик — часть подвижной. И та, и другая, мне не особо интересны. Застывшая сильна тем, что была «до» этого момента, что сложилась давно и явно останется надолго. И все эти беспомощные люди перестают быть такими, как только вспоминают о своей принадлежности и статусе. Подвижная сильней сама по себе, но ее может не быть завтра.

Куда интереснее искать алхимические ключи, как это делает Эдуард Петрович. А еще мне интереснее тасовать колоды, чем играть. Каждую тасовку можно назвать своим именем, посмотреть, как они соединяются, как одна карта проделывает настоящее путешествие по запутанным местам. Есть тасовка «корзинка», при ней верхняя карта перемещается примерно десятой вниз. При тасовке «звезда», верхняя карта остается на своем месте, а нижняя становится второй сверху. Есть много фальшивых тасовок, при которых карты не меняют положения, а когда смотришь со стороны, кажется, что все перемешалось.

22 января. Вчера под ночь пришел бухой Толик с тетей Мариной и устроил спектакль. Где он находил живое… С этого началось, на кухне. Мазай пояснил, что эта речь у него как нервный тик, от нее не избавиться. Он напивается, и эти темы из него сами изливаются, хочет он того или нет.

Толик сказал, что его, конечно же, замочат, пристрелят, когда будет выходить из тачки. И показал, как будет падать, лежать, смотреть в небо. И ничего в этом страшного нет. Главное — соединиться глазами с небесными блестками, когда глаза закроются, эти блестки останутся и заберут к себе. Мазай это все едко прокомментировал, типа надо не промахнулся, и вместо неба не заглянуть в зенки проходящей мимо собаки, а то втянет и придется дальше бегать и чесаться.

Толик лег на кухонном полу, раскинул руки и сказал, что не жалеет ни о чем, что не был гнидой, и пусть мочат. Тетя Марина на это ответила, что никто его не мочканет, сам дожрется и однажды захлебнется блевотиной. Толик недовольно зыркнул и замяукал. Как гигантский растекшийся кот. Мазай подошел ко мне и со смехом добавил: «вот, гляди, студент, это наше правительство».

Лежащий и мяукающий Толик, в пиджаке, галстуке, белой рубашке, выглядел и мило, и жутко одновременно. Интересно, что бы Ласло сказал, увидев такое. Наверное что-то вроде «ему требуется дневной сон» или «налейте ему молока».

23 января. Картограф сказал, что на войне все люди превращаются в птиц, и видят местность вокруг себя по кругу. И все карты боевых действий похожи друг на друга. Будь то древнее скандинавское сражение или подавление повстанцев в современной Азии. Он показал книги со схемами, с перемещениями, стрелками. Похоже на алхимические ключи. Здесь подорвали колонну, здесь были большие потери. Все красно-черное, перечеркнутое. Детальные карты, двести метров в сантиметре, со своими обозначениями, кодами, деревьями, речками. Эдуард Петрович точно бы заинтересовался.

24 января. Еще во сне понял, что произойдет что-то необычное. А может и тяжелое. Снились обрывки разговора с Картографом — карты со стрелками, лесами, движениями. Как будто то, что мы делаем в данное мгновение, кем-то рисуется и нам же сразу показывается. И все наши движения можно предсказать. Карта комнаты, мои перемещения, взгляды в окно, даже то, как лежу на кровати, нарисовано. Смотрю на эти рисунки и пытаюсь из них вырваться, придумать движение, которого там нет, и ничего не получается. Тело как будто закреплено и зажато конкретными действиями. И не только тело, но и мысли. Даже мысль о том, как вырваться из нарисованных карт.

Да, 24 января стал одним из ключевых дней. Снова все можно разделить на «до» и «после». И этот день — как вязкая граница, через которую переходишь в болезненном бреду, ничего при этом не понимая.

Утро было белым и спокойным. Можно описывать то, что виднелось за окном, чем пахло, откуда доносились шорохи. Но это не важно.

В одиннадцать утра решил, что никуда не пойду, а засяду смотреть боевики по видаку. На хате валялось много новых кассет.

Никого больше не было, все ушли по работам и заботам.

В полдвенадцатого, когда сидел и смотрел про китайские разборки, послышался звук поворачивающегося ключа в двери. Как раз кто-то кому-то разбил о голову старинную вазу. В китайском квартале Нью-Иорка. Этот звук растянулся в слухе как долгий напряженный звон. Это могло происходить несколько секунд, но показалось, что совершается важное действие, и восприятие дает возможность остановить все вокруг и задуматься. Кто зайдет? Да кто бы ни зашел, чего бояться. Дело не в страхе, а в непонятном натяжении момента.

В коридоре послышался голос Толика и смех Мазая. Я выдохнул. Непонятно, чего так напрягся. Затем шаги. Еще шаги. Человек пять. Все зашли на кухню. Я тихо подошел к двери, ведущей в коридор и прислушался. Ничего необычного, гости Толика. Часто кто-то приходит. Минут через десять решился зайти на кухню, как бы случайно.

Гости как гости, усталые и молчаливые. Когда-нибудь так изобразят бандитов нашего времени, и это покажется смешным. Все эти черные прикиды и застывшие взгляды. Толик посмотрел на меня, сказал всем «а это студент», никто особо не отреагировал. Мазай сел напротив

одного из них и прошептал «успокойся». Успокойся и нормально существуй.

— Витек, Витек, не дрожи и не нервничай. Поможем, само собой, и ни от тебя, ни от твоего бати нам ничего не надо.

Толик добавил, что всю дрянь типа травы или гаша не котирует, только бухает, но может гостям надо расслабиться, а то от их напряжения общее настроение портится.

— Студент, есть что дунуть?

Мазай зыркнул, я ответил, что ничего нет. Откуда? В этот момент мы зацепились взглядом с одним из гостей, с тем, напротив Мазая, и мне показалось, что знаю его. А откуда я могу знать заезжих бандитов? Встречал его у Аладдина и дяди Сережи? Все эти хмурые люди похожи на черные ветки в отсыревшем лесу. Они все время чего-то ждут. Они ждут рассвета, времени, когда смогут раскрыться как яркие букеты или облака на горящем небе.

В воздухе на кухне крутилась золотистая пыльца, намекающая на то, что все это может оказаться сном. Освещение как во сне, без видимых ламп, чисто подсвечивание изнутри. Но это никакой не сон, и в воздухе не пыльца, а пыль. И этот человек — тот самый без лица, жених, 17 сентября. Как только это понял, застыл, почувствовалось, как внутри все леденеет, заливается холодной водой. Мазай увидел, что я изменился в лице, подумал, что это из-за того вопроса про траву, засмеялся, отметил, что неспроста я позеленел.