Роман Лункин – Мусульмане в Европе: Сосуществование, взаимодействие, межцивилизационный диалог (страница 11)

Присоединение Крыма к России разделило национальное и религиозное движения, поставив религиозный фактор на первое место и сделав Духовное управление мусульман самостоятельным религиозно-политическим субъектом взаимоотношений с властью и обществом. Вместе с тем более жёсткое российское законодательство о религии, нормы регистрации и регулирования миссионерской деятельности лишили мусульман и их лидеров того демократического поля свободы религии, которое существовало при Украине. Однако эти обстоятельства также способствовали усилению религиозного фактора в политике, поскольку религия в данном случае стала удобной опосредованной формой для отстаивания национальных и политических интересов.

Развитие ислама в Крыму до 2014 г. было освещено в целом ряде сборников и монографий — их авторы подчёркивают постепенный рост уровня мусульманского образования, роли ислама в повседневной жизни[86]. Противоречия, ожидания и страхи после установления российской власти на полуострове Крым в 2014 г. были, в частности, проанализированы в статьях Э. Муратовой, Д. Мухетдинова и А. Хабутдинова[87].

По словам Муратовой, в обстановке растерянности большинства мусульман и конфликта внутри Меджлиса[88] стали возможными несколько вариантов развития ситуации.

Первый, оптимистический, предполагал постепенную адаптацию крымских татар к новым реалиям и успешную интеграцию мусульманских лидеров в российскую исламскую среду, но требовал решения проблем крымско-татарского народа и исходил из того, что оппозиционеры эмигрируют из Крыма. Второй, пессимистический, подразумевал поляризацию крымского общества и нарастание протестных (радикальных) настроений среди мусульман. Третий, реалистический, предполагал консервацию на определённый срок нынешней ситуации, при которой сохранялось бы разделение общества на сторонников и противников изменения статуса Крыма, а «точечное» давление силовиков не провоцировало бы массовую радикализацию мусульман[89].

По словам Д. Мухетдинова, интеграция мусульман Крыма в российское исламское пространство в определённой степени стала неизбежна, несмотря на то что российские и украинские власти не приветствовали тесные связи Крыма с исламом в Татарстане, представленном в ДУМ РФ и ДУМ Татарстана. Контакты духовных управлений после 2014 г. открыли новые возможности для совместного развития религиозной жизни и культурных традиций[90].

Представленные в данной главе материалы основаны на полевых социологических исследованиях религиозной жизни, проведённых в Крыму в 2016 г.[91] Было взято около 50 экспертных интервью у представителей органов власти, отвечавших за религиозную политику, представителей Духовного управления мусульман Крыма, отдельных мусульманских общин и движений, лидеров национальных организаций, журналистов, местных социологов, историков и музейных работников, священников и пасторов разных христианских конфессий, караимов.

Глава отражает общее понимание ситуации автором на базе интервью, основанных на социально-антропологическом подходе, предполагающем использование метода развёрнутых бесед с респондентами. Итоги таких бесед складываются в «насыщенное описание» (определение социолога К. Гирца)[92]. На примере исследования мусульманских организаций в Крыму хорошо видна сложность процесса переформатирования религиозной жизни и национального движения. В центре анализа — культурная и общественно-политическая роль ислама и религиозная политика властей в Крыму после 2014 г. на фоне российско-украинского кризиса, а также исламские организации в их взаимосвязи с властными структурами и национальным движением.

Сохранение и укрепление крымско-татарского народа после переселения на родину в постсоветский период стали приоритетными для национального движения, представленного Курултаем и Меджлисом крымско-татарского народа. Меджлис был образован в 1991 г., а Духовное управление мусульман Крыма — в 1992 г. Ислам как религия через лидеров и общины ДУМК лишь в 2000-е гг. стал фактором, консолидирующим крымских татар на фоне других исламских движений, начавших появляться в Крыму. При этом национальное движение смотрело на религиозных лидеров как на подчинённую себе силу, а ислам рассматривался только в контексте крымско-татарского вопроса на Украине.

До 2014 г. 90% мусульманских общин Украины было сосредоточено в Крыму. По опросам Центра Разумкова, в 2011 г. 18% тех, кто назвал себя мусульманами, каждый день исполняли религиозные обряды. При этом почти 100% мусульман Крыма — крымские татары (в 2011 г. они составляли 12% населения полуострова). Укоренённость народа в исламской традиции очевидна. Уровень религиозности среди крымских татар соответствовал и даже превышал средний общеевропейский уровень практикующих верующих в РФ и странах ЕС[93]. По данным ДУМК, около 10% крымских татар регулярно посещают мечеть и выполняют пятикратные намазы, около 30% ходят в мечеть по пятницам и около 60% — по праздникам.

21 апреля 2014 г. был подписан Указ Президента РФ №268 «О мерах по реабилитации армянского, болгарского, греческого, крымско-татарского и немецкого народов и государственной поддержке их возрождения и развития». Удивительно, но при Украине не было принято ни одного подобного общегосударственного акта о судьбе и статусе крымских татар. Надежды части крымских татар на то, что Россия последует старому советскому принципу наций на самоопределение и предоставит народу государственность, оказались иллюзией. Указом 2014 г. в политической плоскости тема статуса крымских татар для российской власти была формально закрыта.

Однако определённая «запретность» национальной тематики ещё больше повысила роль ДУМК, поскольку заявлять о национальных интересах без большого политического риска стало удобнее опосредованно, через отстаивание религиозных и культурных традиций. Ранее быстрой переориентации ДУМК на российскую политику способствовал радикальный разрыв с основной на Украине национальной организацией крымских татар — Меджлисом, а вернее, с её руководством в лице Рефата Чубарова и Мустафы Джемилева. Эти политики начали резко критиковать РФ «за оккупацию Крыма». В итоге часть членов Меджлиса интегрировалось во властные структуры и руководство ДУМК, а другая преследуется в судебном порядке в Крыму.

В 2014—2016 гг. открытым оставался вопрос, удаётся ли Духовному управлению мусульман (или нескольким мусульманским объединениям) перехватить повестку национального движения и найти свой путь национально-религиозного возрождения. На полуострове было два духовных центра, связывавших свою судьбу с традициями крымских татар. Таврический муфтият относил себя к суфийскому направлению и состоял из нескольких десятков крупных общин и большой мечети в Евпатории. Он соответствовал целям российской политики искоренения «ваххабизма» в любой форме. Представление о «традиционном исламе» в ДУМК — это спектр между полюсами от «светского ислама», основанного на культурной самоидентификации, до религиозных фундаменталистов-салафитов, которые посещают молитвы в мечетях, но не руководят ими и не создают самостоятельно публичных организаций.

Руководство и сторонники ДУМК во власти — в Госкомнаце, правительстве, мэрии Симферополя — оказались наследниками Меджлиса с точки зрения используемых политических методов. Они шли на те же компромиссы, что и старое руководство Меджлиса, стремившееся договориться с властью и вместе решать национальные и деловые вопросы в интересах группы представителей крымско-татарского движения.

Национальное движение не было монолитным и в украинский период, и ассоциировать его полностью с Меджлисом, а тем более с его лидерами, неправильно. Как и при Украине, в 2014—2016 гг. и позднее существовали пророссийские движения крымских татар (Милли Фирка, «Единство Крыма»). Возникло новое движение «Крым» под эгидой местных властей, куда входят и бывшие члены Меджлиса. Ещё в украинский период звучала эмоциональная и резкая критика в адрес Меджлиса из среды самих крымских татар: обвинения в коррупции и сговоре с местной властью, в бездействии по вопросам оформления земли для крымских татар, статуса народа и его автономии. Одним из оппонентов Меджлиса был Руслан Бальбек, ныне депутат ГД РФ от Крыма.

Это позволяет сделать вывод о том, что новое поколение крымско-татарских политиков и руководство ДУМК были если не рады уходу старых авторитарных лидеров, то, по крайней мере, стремились использовать новые возможности после того, как Междлис прекратил своё существование. Об этом говорят и столкновения муфтия Аблаева и Чубарова в прессе и лично, когда в Анкаре в августе 2015 г. Чубаров и Ленур Ислямов пытались помешать встрече муфтия с министром по делам религии Турции и угрожали ему, удерживая в гостинице[94].

После 2014 г. ДУМК держался на определённой дистанции от Меджлиса в силу риторики его лидеров, называвших предателями тех, кто остался в Крыму. Муфтият официально осудил действия и заявления Чубарова и Джемилева и продолжает делать это периодически, в том числе на международных площадках. Например, Айдер Исмаилов выступил с подобной оценкой в ОБСЕ в октябре 2016 г. Однако со старейшинами Меджлиса в ДУМК старались не ссориться в силу присутствия там людей с разными взглядами (всего членов Меджлиса чуть более 30, и только 10 уехало из Крыма после событий 2014 г.). Как отмечали в духовном управлении, если 10 человек занимали проукраинскую позицию, то это не значило, что все они также были против ДУМК. Были те, кто поддерживал ДУМК и подчёркивал, что муфтият остаётся с народом. С Меджлисом в Киеве связи тоже окончательно не были прерваны.