Роман Корнеев – Перемирие (страница 16)
Дождись моего сигнала, Виктор, дождись».
Подписи не было. Впрочем, Виктор вовсе не жаждал знать настоящего имени того, кто был его ночным кошмаром. Его самого и теперь, видимо, Лилии. Ничего с этим было нельзя поделать. Он пробовал.
Лилия недоуменно смотрела на отца, который, яростно скрежеща зубами, жег в пепельнице записку, оставленную Ренатом.
Винтолет тряхнуло – это подхватил машину тягач, нужно было срочно освободить площадку.
Вытоптанная лысая лужайка посреди трех засохших деревьев. Серая пыль прокаленной насквозь почвы. Щетина ломкой мертвой травы бросает колючую тень в самые глубины рассохшихся трещин. Из земли торчат обрубки искореженного металла, какие-то бесформенные обломки бетонных конструкций, уже почти утонувших в глухой безжизненной серости. Кладбище всего живого, неподвижное царство разрушения, тлена. Раскаленная плоскость небытия.
Плотное тельце насекомого материализовалось здесь подобно призраку в чулане старого замка. В этой вызывающе-яркой расцветке мундира, в силе изогнутых назад элегантных коленей, в изумруде фасеточных глаз было нечто невероятное, удивительное, невозможное в здешних глухих местах.
Кузнечик задумчиво пошевелил жвалами, повел усами в сторону издыхающей от зноя хилой травы, прыгнул. Новое место, новое время. То же самое. Сколько уже дней ты носишься вот так, невесть откуда взявшаяся живая, острая пружинка? Кто впустил тебя в этот опустошённый, заброшенный сад? Зачем дал тебе столько сил нестись вперед, но не дал достаточно разума увидеть ближайший путь к свободе?
Впрочем, ужели смерть – свобода в высшем понимании – действительно обзавелась конкурентом? Путь домой, в мир сочной травы и светлых рос… что должен чувствовать тот, кто пришел туда один, не найдя смысла жизни, не найдя друзей, не проведя с собой остальных таких же безвинных паломников… много ли лучше такой финал куда более тихого разрешения всех на свете проблем… кто знает? Разве тот, кто испытал на себе и то, и другое.
Вытоптанная лысая лужайка посреди трех засохших деревьев может стать сложнейшим лабиринтом для того, кто не устал искать. На ощупь, на слух, на голос. Идти. Бежать. Отчаянно прыгать в очередную бездну.
Пока хватит сил.
Зал совещаний представлял собой просторное овальной формы помещение, словно вжатое в землю тяжестью изогнутого потолка. Два ряда концентрически расположенных кресел были заполнены людьми, потеющими в своих дорогих костюмах: арабы в куфиях, европейцы с клипсами переводчиков в ушах, чернокожие обмедаленные генералы пропащих государств Центральной Африки – все чувствовали себя неуютно. Стояла давящая тишина, совершенно непредставимая в таком большом собрании. Референты и технический персонал попрятались кто куда, лорды и леди то и дело напряженно поднимали головы, всматривались в скачку ломаных линий росписи свода, словно пытаясь понять, почему для заседания было выбрано именно это странное место. Впрочем, буйство цветовых пятен молчало, только усиливая вызванную жарой головную боль – головы опускались, поспешно выпивался очередной стакан чуть прохладной минеральной воды, поправлялся галстук, пауза затягивалась. Когда под сводом потолка испуганной птицей заметался усиленный микрофонами голос Виктора Мажинэ, все, казалось, вздохнули с облегчением. Впрочем, Виктору легче от этого не было.
– Дамы и господа, за двадцатое столетие человечество, как ни плохо это звучит, успело привыкнуть к гуманитарным катастрофам мирового масштаба. Имеем ли мы шанс оборвать эту череду трагедий в веке двадцать первом? Имеем ли мы мандат действовать максимально эффективно ради мира во всем мире? Имеем ли мы право не жертвовать сиюминутными выгодами во имя благоденствия будущих поколений? Вот те вопросы, на которые мне хотелось бы сегодня ответить.
Виктор проговаривал написанную заранее речь, но, увы, никак не мог на ней сосредоточиться. Ему казалось, что это незримый кукловод двигает его губами, управляет его жестами, смотрит за него сотней глаз… Истинный смысл сказанного должен был усвоить лишь один человек на Земле. Виктор говорил, говорил и не мог остановиться.
Ты поставил меня здесь, ты хочешь от меня служения. Ты истинно мне сказал это во время того полета. Я постараюсь. У меня нет выбора. Но предоставь этот выбор хотя бы моей Лилии!
Ромул тяжким взглядом царапал почти неразличимое отсюда марево горизонта, где серое полотно небосвода сливалось с безразличным саргассовым болотом наступающего Тетиса.
Так движется само время. Неспешно, безэмоционально, не удостаивая случайного наблюдателя ни яркими красками, ни значительными эмоциями.
Время – твой главный враг, предупреждали Ромула Хранители, он же в ответ лишь делал вид, что их понимает и с ними соглашается.
Если бы все было для него так просто. Обыкновенно тягучие секунды медленного времени оставались для Ромула разливанным морем чужого бытия, мимо которого ему было дано проскользнуть призрачной тенью, сумрачным гением, потусторонним демоном, чья роль – нарушить законы мироздания, отбирая нужное и подтирая ненужное в окружающем хаосе, видя перед собой не людей и не события, но лишь путь к далекой цели, от которой не уйти и которую толком не приблизить.
Когда же он оборачивался тысяче первым своим смертным воплощением, очередным пустым именем на букву «р», все новым и новым тряпичным кукольным образом на незримой руке вседержителя, чем для него оборачивались часы и минуты? Он их переставал ощущать вовсе, оборачиваясь назад лишь в последний миг осознания неизбежного. Что настала пора и ему – уходить.
По-настоящему полный контакт со временем случался у него лишь в такие редкие мгновения, когда ему позволено было, отбросив прочь очередную свою личину, вот так бездумно царапать тяжким взглядом горизонт, силясь разглядеть там призрачную линию, отделяющую небо от океана, прошлое от будущего, правду от лжи, а слепую надежду от чувства опустошающей беспомощности.
Ромул доподлинно знал, чем все закончится, но было ли ему оттого хоть каплей легче?
Время шагало вперед столь же неумолимо.
Пирамида
Ненависть совершенна, с ней невозможно бороться.
Окровавленное светило поднималось в темных небесах, растопыря косматые усы протуберанцев. Блеклые облака грязными полосками лишь исчерчивали его мрачный лик, не в силах помешать дождю лучей, впивающихся в твои плечи. Но ты привык к этим объятиям, тебя специально учили подолгу обходиться без защитных экранов, и теперь ты решил показать остальным мастер-класс. Не сопляк какой-нибудь, ты идешь, ровно выдыхая прогорклый воздух, раз-два, левой-правой.
В стороне скорчились на крутом склоне густо-черные сентябрьские сосенки. Их хвоя кажется измазанной в крови, мрачноватое зрелище, но тебе нет до них дела – ты твердо знаешь, что там не пройти. Ты привычно перекладываешь маслянисто поблескивающий футляр на левое плечо, делаешь два глотка из фляжки, кривишься от тошнотворного вкуса.
Вокруг – ни ветерка, только чуть колышется за спиной горизонт в восходящих потоках. Тугая вата сумрачной этой духоты подкатывает к горлу, не давая толком думать. Ты сосредоточиваешь внимание на размеренном скрипе армейских ботинок, и тебя понемногу отпускает.
Нужно быстрее двигаться, ловко перебирая ногами по неверной, хрусткой поверхности скользкого крахмального выпота земли. Зимой и весной серые шапки мхов – хорошее укрытие, сейчас все, что от них осталось, скрипит расслоившейся коростой. Нужно ступать, не сбиваясь с ритма, плавно перенося вес с одной ноги на другую. Ты знаешь, что за тобой никто не следит, но предосторожность не мешает – хороший звуковой сенсор с системой принятия решений способен издали различить любой неловкий звук и отдать команду в центр.
Несмотря на все тренировки, тебе невыносимо жарко. Но ничего, уже немного осталось. Мысли сойдутся на одной тропе, толкая тебя вперед, к твоей навязчивой цели. Ты идешь убивать.
В тот день, когда впервые промелькнули тревожные слухи о начале большой войны, полк должен был перебазироваться на летний полигон.
Среди горных пиков, изрытых штреками автоматических хранилищ, были разбросаны легкие пластиковые домики, на открытых верандах которых так приятно вечерами травить байки и попивать крепкое низинное пиво с морошкой. Весь день, ясное дело, капралы будут гонять солдат по крутым склонам, обучая их премудростям пешей воинской службы, инструкторам же, собратьям сержанта Селя по несчастью, придется всю эту беготню не только оценивать, но и принимать в ней живое участие.
Памятуя об этом, сержант уже две недели, в пику более интересным занятиям, пропадал в тренировочном зале, перемежая тупое тягание железа нахальным заплывами в офицерском бассейне. Все равно они сюда носа не кажут. Вот и сегодня, наблюдая за погрузкой транспортных платформ, сержант Сель решил напоследок еще раз воспользоваться приятной прохладой голубоватой плавательной дорожки.
Сказано – сделано, волны сомкнулись над его головой, отгородив от звуков остального мира. Только ты и стук твоего сердца. Чего проще – проплыть под водой пару кругов туда-обратно. Когда дыхание сравнивается с течением веков, когда мысли текут подобно ледникам… вынырнуть посреди бассейна заставил крик сержанта Ньеля.