Роман Корнеев – Гать (страница 9)
— На каком-таком берегу?
— А на противоположном!
И сам смеется, остряк.
— Не могу знать, нам-то тут делов навалом!
— А, ну тогда лады. Как надумаешь поговорить, ты ж только свистни, дело у меня к тебе, дядя, имеется.
С этими словами смотритель развернулся, вяло махнув над головой белой тряпкой да и был таков. Что ж, в такой глуши, пожалуй, сойдет за сигнал к отправлению.
С кряхтением и скрежетом когтей панцерцуг тронулся, машинист же все провожал оставляемую платформу со смутным чувством недовольства и узнавания.
Нелепый этот диалог между ними будто происходил не впервые.
И каждый раз, пытаясь выбросить нелепого смотрителя из головы, машинист опять, по кругу, принимался думать о том, зачем и почему вообще катаются по земле панцерцуги.
Только лишь затем, чтобы в их топках никогда не угасал огонь, а может быть, к тому, что где-то там впереди ждут прибытия пассажиров и грузов, без которых сгинет последняя жизнь, угаснет последнее стылое движение?
Сомнительно.
Машинист предпочитал думать, что единственный смысл этого самосозерцательного движения состоял в самом движении. Сколько ни маши демоническим кадилом поперек карты, жизни на забытых полустанках не прибавится. Он же видел, как гражданские и сапоги, едва сойдя по трапу на землю, начинают непонимающе озираться, соображая, что они тут потеряли.
А груз? Только и смысла в том грузе, чтобы давать работу панцервагенам и мотодрезинам, по-муравьиному нелепо растаскивающим его дальше, по обезлюдевшим заимкам и прочим расположениям. В обратном направлении тоже чего-то везли. Нелепо дребезжащий на ухабах ржавый лом, подобными ему были и возвращающиеся от ленточки люди. Опустошенные, выеденные изнутри, они готовы были раствориться в воздухе на правах легковесного призрака на случайном ветру. Машинист был готов поверить, что и растворялись.
Они словно все — впустую расходовались.
Вот тебе и весь смысл. Вот тебе и ответ на вопрос «зачем».
Однако не поймите неправильно, чужие беды и посторонние смыслы машиниста не беспокоили вовсе. Его пугала лишь очевидная перспектива того, что однажды даже наверху сообразят, что все это бесполезно, весь этот труд. И тогда жеде остановят. Как остановили в свое время всё прочее.
Ей-же-ей, могут, проклятые…
Ать!
Машинист в испуге отдернул мозолистую ладонь от поперечины, будто обжигаясь топочным нутряным огнем.
Это снова заскрежетали-заелозили с небывалой силой глубоко внутри демонические когти, сокрытые между топочных полостей. Стой! Опасность!
Ручка крана тут же была по инструкции переведена в шестое положение, резко понижая давление в уравнительном резервуаре и пересобирая схему в режим экстренного торможения. Послушный панцерцуг словно уперся в полотно и с обыкновенным для его немалой массы скрежетом принялся, рассыпая искры на десятки метров вокруг, сбавлять ход.
Машинист же, сколько ни вглядывался вперед, так ничего там толком и не сумел разглядеть. Мрак и мрак. Так чего же испугалась машина? Что такое почувствовала, давая знать своему не то хозяину, не то и вовсе рабу?
Вращать маховик стояночного тормоза было делом непривычным, панцерцуги за за что не глушились и никогда не простаивали, передаваясь от бригады к бригаде едва ли не на ходу, но тут случай нештатный, машинист, покидая состав, по инструкции обязан был задраить тормоза, не очень понимая, что творит. Но дело сделано, и вот он уже, подняв над головой для надежности аварийный фонарь, щурится вослед уходящему двумя стальными полосами полотну.
Ни зги не видать. И главное тихо так. Только теперь машинисту пришло в голову, какой же на самом деле невероятный шум создают в кабине эти нутряные демоны. Теперь же его окружила такая плотная, непроницаемая тишина, словно ваты в уши набило, да так туго, аж до свиста в натянутых перепонках.
«Голова, голова, это бригада, что случилось, что стоим?»
Если бы ему знать.
«Говорит голова, выясняю, заткнитесь».
Рация с обидчивым кряхтением послушно отключилась.
И только тут машинист расслышал. Не разглядел, а сперва именно расслышал.
Белый шум грозного прибоя.
Там, впереди него, уходящее во тьму полотно поглощала чернота, но не разреженная чернота сырого лесного воздуха. Там царило живое, плотное, агрессивное биение студенистого мрака.
Машинист стоял, ничуть тому не удивляясь, у самой кромки густой непроницаемой мембраны.
Как там сказал смотритель, «на том берегу».
А и чего тут диву даваться.
Машинист здесь был не впервые.
Что удивительного, когда в каждый рейс перевозишь в оба конца бесполезные грузы и заблудшие души. По ту сторону и на эту.
Работа как работа.
Так вот зачем в топках панцерцуга ярились, когтили броню демоны.
В том состояла их работа — разорвать завесу, пронзить преграду насквозь, протащив за собой километровый панцерцуг.
А иначе туда и не попасть.
Не выйдет. Знать, пробовали люди поумнее тебя.
Возвращался в кабину машинист едва ли не бегом, запыхавшись и сипло дыша. Главное не оборачиваться, иначе…
Иначе что?
Машинист тряхнул головой, соображая. Забыл, как есть забыл. А, ну да.
«Говорит голова, ложная тревога, на путях чисто, отбой».
В ответ в рации тотчас раздался забористый мат, анжинера терпеть не могли зряшных побудок. Ничего, как-нибудь переживут.
Машинист для солидности еще минуту повозился с рычагами и клапанами, в точности следуя инструкции, после чего разблокировал стояночный. С пением пара рванули вверх стрелки манометров, топки дружно взревели. Трогаем!
Панцерцуг как всегда плавно, по малой, втягивался в лес, ничем, действительно, и не сдерживаемый. Стоило и останавливаться, график движения нарушать. Машинист протяжно вздохнул, теперь после смены садись да объяснительную пиши. А чего писать? Так-то и нечего. Кто его знает, может, почудилось что.
Пока мимо тебя часами скользит одинаковый частокол мертвого леса, чего только не привидится.
А вот и следующая остановка, ничем не отличимая ото всех предыдущих и последующих, подслеповато щурящаяся неверным электричеством.
Машинист инстинктивно дернул за тягу свистка, предупреждая зазевавшихся бродячих собак, чьи пугающе ясные зрачки сверкали парами на путях.
Развелось их тут, доходяг. Шляются по путям стаями, на стоянке могут и кабели погрызть, проклятые. А ну кыш!
Панцерцуг, загодя укрощенный, подкатывал к погрузочным платформам уже на самом излете хода, почти не требуя работы тормозных колодок. Подкатил и встал, шипя и отплевываясь.
Седой смотритель с цигаркой в зубах, вроде знакомый, где же он его видел?
— Ну как дела, дядя? Все перевозишь?
И чего им всем не сидится, вечно лезут к машинисту со своими досужими разговорами. Не видно что ли, человек занятой, серьезный. Тьфу. Но машинист сегодня был в настроении, и потому пусть свысока и поморщась, все-таки седому ответил:
— Перевожу, чего не перевозить. Работа наша такая.
6. Мать сыра земля
Крабы, рыбы, чайки, совы, мыши, змеи, рыси, волки.
Все придут ко мне
Пора. Агнешка натужно взгромоздила ступку на колченогий стол, принявшись затем суетливо носиться вокруг, собирая нехитрые свои снадобья. Там семян в ладонь уронит, тут травинку сорвет. Терпкий аромат потревоженного сухостоя уже отчетливо давал ей в голову, разносясь по утлой каморке и светясь при свете коптилки легкими, завиваемыми сквозняком в спирали пылевыми хороводами. Надо бы оконце приоткрыть, а не то прихотливые эти пляски скажутся вовсе не так, как было задумано.
Сырой туман послушно сунул свой нос под скрипучий ставень, тотчас потянув мягкие лапы вдоль сруба, по половицам и далее через черный затоптанный порог в светелку, заставив Агнешку зябко поежиться в ответ — за окном было все так же промозгло, будто и не рассветало сегодня вовсе.
Смех да и только. А то как же, рассветет тут тебе, здрасте. Тут в лесах скорее дождешься визита папского нунция со свитой, нежели случайного прогляда косого солнечного луча между ставен. Да оно и ладно, если подумать. При такой-то мгле куда меньше всякого дурного народа окрест шататься рискует, ни тебе суеты, ни тебе ранних побудок.
Впрочем, беспокойства Агнешке и без того не занимать.