Роман Ким – Три дома напротив соседних два (страница 3)
Через год после появления первых глав «Обрыва» была установлена телеграфная линия Петербург – Нагасаки. Еще через год – декрет о запрещении носить косички на голове. Через три года сквозь рисовые поля Токьо – Иокогама заковылял бестеркейтоновский паровоз и был издан указ о введении фраков в парадный обиход вместо штофных юбок и халатов с гербами[15]. Еще через год, в 1873 году, правительство разрешает японцам родниться с европейцами, т. е. мешать кровь потомков богов с кровью правнуков орангутангов.
Первое десятилетие было истрачено на усвоение внешнего реквизита западной цивилизации: телеграф, газ, локомотивы, спички, прически на пробор, галоши, бормашины, станки для печатания ассигнаций, крупповские гаубицы…
Литературные компрадоры
В смысл переворота были посвящены только сами участники, казначеи-хозяева ростовщических фирм Осака и Кьото.
Масса же низовых самураев, мелких купцов и мелких землевладельцев, усердно читавшая первое время широковещательные манифесты правительства о радикальном обновлении Японии и о начале новой эпохи, быстро вступает в фазу разочарования.
Это же разочарование по поводу результатов мифической революции охватило появившиеся вскоре первые кадры европеизированной интеллигенции. Эти кадры вышли из рядов деклассированного низового самурайства и мелкой буржуазии городов и деревень. Прочитав в оригинале европейские книги о том, как на Западе делались революции в пользу третьего сословия, пионеры японской интеллигенции начали фрондировать под знаменем либерал-оппозиции. Учреждается весьма солидный литературный агитпроп, в первую очередь для активного использования западных классиков, в первую голову – Сервантеса, Шиллера, Шекспира, Дюма и Пушкина. Лидеры либерал-оппозиции – публицисты – берут на себя роль литературных компрадоров.
Утро японского либерализма было очень веселым и многообещающим.
В ресторанах, на витринах которых было написано «Дзиютэй» – ресторан «Свобода», подавали пирожное, называвшееся «Дзию-бандзай» («Да здравствует Свобода»); в парикмахерских, украшенных вывеской «Дзиюкэн» (домик Свободы), употребляли после бритья полотенца
Чтобы возбудить героико-романтические эмоции у своих полит. единомышленников, компрадоры решили принять услуги русских классиков. «Капитанская дочка» выпускается под заглавием «Сердце цветка и думы бабочки: удивительные вести из России», Гринёв был переименован в мистера Смита, а Маша – в Мэри[20]. «Война и мир» получает более поэтическое название: «Плач цветов и скорбящие ивы. Последний прах кровавых битв в Северной Европе» и более портативный вид – переводчик пояснил в предисловии: «Ввиду того, что оригинал местами очень длинен и растянут, я там, где это было нужно, сокращал»[21].
Либерал-оппозиционеры не ограничились переводами, – они занялись самостоятельным творчеством. Публицист Суэхиро в предисловии к своему роману «Слива в снегу»[22] говорит: «Многие обстоятельства нашего времени взволновали меня, и я решил в форме любовного повествования описать существующее политическое положение». Будущий несменный парламентарий и министр, Одзаки Юкио[23], выступил с литературной декларацией: «Превратить себя в беллетриста, раскрывать свое сердце и душу в цветах, в воде, луне и таким образом заставить свой голос с легкостью дойти до ушей всех – такова сейчас обязанность наших политических деятелей»[24].
Творения этих компрадоров и публицистов-беллетристов кажутся теперь писаниями не совсем нормальных людей, ибо они перемешивали дословный перевод с английского с патетическими рифмованными пассажами в духе китайской и японской классической поэтики. Получалось варево более причудливое, чем новелла о бригаде ударников-комсомольцев в колхозе, написанная вперемежку в стиле «Телемахиды» Тредиаковского и передовиц «Соц. земледелия».
Роль компрадоров западной литературы эти первые пропагандисты японского либерализма сыграли прекрасно. Они подняли семафоры для новой, европеизованной японской литературы.
Подданные Дэкансьо
На следующий год после смены правительства в Эдо, переименованном в Токьо, была открыта Высшая школа. В длинном оштукатуренном доме полуевропейского стиля с черепичной крышей стали спешно выращивать специалистов по всем отраслям, европейцев «made in Japan» – эстафетные группы японского капитализма для погони за Европой.
Великовозрастные сынки захудалых деклассированных самураев и наследники мелких купцов и помещиков в засаленных халатах и рваных юбках по утрам слушали заморских лекторов, а по вечерам, ошалелой гурьбой шляясь по переулкам квартала Хонго – токийской Козихи[25], пугали окрестных жителей только что вызубренными спряжениями немецких глаголов и заумью из «Nursery Rhymes». Вскоре рождается бессмертная студенческая песня, японский гаудеамус с воинственным припевом:
Песня означала:
Таинственное
В конце семидесятых годов из ворот Высшей школы начинают выходить первые партии интеллигентов с университетскими дипломами. Их предшественники компрадоры-либералы были в большинстве своем самоучками или выходцами из конфуцианских хедеров.
Выходили из университетских ворот, изнемогая от уважения к себе. Вся страна смотрела на них, японских «европейцев», на представителей западной цивилизации, аккредитованных при Японии.
Они вышли, чтобы принять страну в свои руки, организовать власть ученых, платоновское идеальное государство на Тихом океане.
В 1880 году состоялся первый выпуск по словесному отделению кандидатов филологии. В стране не было еще ни одного профессора, и титул «кандидат таких-то наук» звучал в несколько раз больше, чем звание академика сейчас у нас на северном Сахалине.
Ровно через пять лет после дипломирования абитуриентов возникает новая литература в университетском квартале.
Аудитория новой литературы составилась исключительно из обитателей этого квартала – подданных дэкансьо, дипломированных интеллигентов.
Первый в истории Японии литературный журнал-официоз Сообщества друзей тушницы[27] продавался у ворот Токьоского университета. У ворот стоял самолично глава Сообщества, недоучившийся студент Одзаки[28], с пачкой сборников литературных упражнений и предлагал прохожим поддержать симпатичное начинание – литературу европеизованной Японии.
Самурайский переворот 1868 года был проведен руками юношей. Только одному – главкому войск – было сорок лет[29], большинство же состояло из двадцатилетних.
Поэтому заседаниям кабинета министров в первые годы недоставало солидности. Ввиду частых случаев рукоприкладства среди министров пришлось издать специальное законоположение о суровом взыскании за физическое оскорбление члена правительства. Декрет был сейчас же обойден. На очередном заседании одному министру очень не понравился доклад его коллеги по кабинету. Исчерпав все словесные аргументы, он привычным жестом схватился за излюбленный довод – кресло. Докладчик с презрительной улыбкой кивнул на текст декрета, висевший на стене. После секундного раздумья оппонент вдруг прыгнул и изо всей силы стукнулся своей головой о череп противника. Декрет о физическом оскорблении не мог вступить в действие, так как шишки были одинакового размера.
В роли зачинщиков литературы университетского квартала выступают такие же зеленые юнцы – самому старшему было двадцать девять лет.
Они чувствовали себя миссионерами в стране людоедов и огнепоклонников. Вчерашние обыватели феодальной монархии, только что срезавшие косички, были недостойны звания читателя новой литературы. Эти обыватели признавали только кабуки на подмостках и на страницах книг – самурайские авантюры и мелодрамы, доступные пониманию каждого, кто знал каких-нибудь сто иероглифов и национальную слоговую азбуку.
Аналогия между правителями страны и зачинателями новой литературы не ограничивается возрастом.
Самурайские юноши 1868 года, расположившись во дворце, сменив наплечники на вицмундирные ризы, образуют замкнутую военно-бюрократическую касту из двух феодальных кланов: выходцев с юго-запада Японии – провинций Нагато и Сацума[30].
Все генералы, адмиралы и министры японо-китайской и японо-русской войн состояли целиком из уроженцев двух провинций. Если и делались исключения для некоторых, чтобы подтвердить правило, то только путем исправления метрики: имевших неприятность родиться не в Сацума и Нагато, но заслуживающих выдвижения, объявляли «вице-уроженцами» этих провинций. До сих пор газеты и журналы говорят: генерал или министр такой-то является дзюн-сацумцем, т. е. вице-сацумцем[31].