Роман Канушкин – Телефонист (страница 105)
– Я могу прочитать, но лучше посмотрите сами – возможно, там что-то личное. А возможно – больше.
– Ладно, хоть вы и тратите моё время впустую…
Игорь Рутберг посмотрел. Телефон Сухова находился в руках владельца:
– Полагаю, «Крёз» – это синоним слова «олигарх», а «клининг-менеджер» – уборщица. Как вы это прокомментируете? – спросил Сухов.
– Что именно? Форму изложения эксцентричного писателя?
– Суть.
– Почему моя сестра у него работает? – Игорь Рутберг рассмеялся. – Хочет.
– Суть не в этом, – усмехнулся Сухов. – Посмотрите второе сообщение.
– Такой же бред.
– Конечно, имя матери не может быть отчеством. Здесь я вынужден согласиться.
Что-то услышала Ванга в голосе Сухова. Какую-то холодную решимость, когда все сомнения уже позади. Он не уйдёт отсюда без дочери. Или без… Только б он не наделал глупостей! Но Сухов уже убеждён; он что-то поймал, какую-то эмоцию, пока только её, и он будет давить, капля за каплей, ком за комом, пока это не вызовет лавину. Все домыслы сложились в картину, капли, комья, кусочки, склеенные этой эмоцией, но ему нужны не доказательства, не только они, он больше не верит в правосудие, ему нужна его дочь. И он уже отсюда не уйдёт.
– Вернее, неточно выразился, – голос Сухова звучит уже несколько нудновато. – Редко кто берёт имя матери своим отчеством. Ведь так, Игорь Марленович? Точнее, Игорь Павлович. Ведь отца вашего звали Павел Протасов. Имя, известное в советских академических кругах.
– Смотрю, вы неплохо покопались в моей биографии, – Ванга услышала в голосе Игоря Рутберга то ли насмешку, то ли угрозу. – Но тоже не за семью печатями. Всё было сделано официально. Так в чём проблема?
– Отчество, – словно впервые услышав это слово, произнёс Сухов. – Верно? Ведь Марлен Рутберг была вашей матерью. Так появился Игорь Марленович Рутберг?
Игорь вздохнул. И Ванга вдруг увидела, что Сухов может оказаться прав. Но мужчина, которого она так хотела бросить, уже решил отшутиться:
– Что в имени тебе моём…
– Не только фамилию Протасов, но и отчество, – Сухов всё не унимался. – Имя матери, которая, возможно, убила собственного мужа. А может, это был сын, защищая мать? Или кого-то из сестёр? А, Игорь Марленович, как?
– Убирайтесь, – процедил Игорь Рутберг.
– А покопался не я. Нет, – признался Сухов. – Для этого был нужен более эксцентричный ум, как вы выразились. Покопался Форель. И про Мадам свою тоже всё понял эксцентричный Форель. Что вы ему ввели? Чтоб писатель не смог выразить элементарные вещи?
– Вон.
– Что происходит, Игорь?! – сказала Ванга.
– Вон, оба! И без ордера больше не являйтесь. Если сможете достать.
– Ольга Орлова ведь приехала сюда не за помощью, да? Она тоже догадалась, верно?
– Если найдётся прокурор, который вам его выпишет.
– Я полагаю, её жизни угрожает опасность. И вот ещё вопрос: на чём вы прокололись – случайные совпадения или перестали видеть края?!
– У вас будут очень большие проблемы, Сухов. Сам напросился. А теперь убирайтесь отсюда.
– Младшая сестра, которая очень давно, совсем девчонкой порвала со своей семьёй. Это произошло в тот год, когда умерла Марлен Рутберг?
– Пошёл ты, сука…
Ванга увидела, что через лицо Игоря как будто прошло пятно темноты, видоизменив, почти трансформировав его в лицо незнакомца.
«Эмоция, – подумала Ванга. – Какая-то чудовищная, но всё ещё эмоция. И это всё ещё можешь быть не ты».
А Сухов увидел кое-что другое. И понял, что не ошибся. И провоцировать хозяина дома больше не имеет смысла. В тот момент, когда им указали на дверь, он успел это увидеть. Нижний подвальный этаж, окошко. Глухое окно, до которого ещё надо было дотянуться. И тому, кто сейчас сумел сделать это, понадобилось неимоверное количество сил. И лицо его было искажено такой же неимоверной мукой, как на пробковой панели, где Эдвард Мунк поведал миру о том моменте, когда зарождающийся вопль становится криком, выброшенным в ультимативную пустоту. Но там, за этой гранью, по ту сторону боли и отчаяния, которых Сухову было уже не спутать, и могла родиться надежда. В доме находится кто-то ещё, о ком хозяину не известно. И Сухов вцепился клещами в эту надежду, вспомнив странные слова Ванги про «Доместос» и странное имя Дюба. И Игорь Рутберг мгновенно понял это, увидел в отсвете Суховских глаз. Он успел прореагировать, сделал шаг назад, когда Сухов надвинулся на него и сказал:
– Где моя дочь, ублюдок?
(Тебе придётся сделать так, чтобы здесь стало темно, – он указал ей на сердце. – А потом придётся научиться там видеть.)
Оставалось ещё две ступеньки, но почему-то руки теперь не слушались. Жар… Два дня или больше. Наверное, если б у него было заражение крови, он бы уже умер. И Дюба помочился на открытые раны, но они всё равно загноились. Лестница начала расплываться перед глазами, а сердце пыталось выскочить из груди.
«Только не отключайся», – сказал сам себе Дюба.
Но сознание не желало слушаться. Он обещал девочке их вытащить, да вот, в последний момент сплоховал. Сейчас, только чуть передохнуть и ползти дальше. Сзади:
звук приближается, или показалось? Дюба ухватился за верхнюю ступеньку, попытался подтянуться, и тут же что-то вцепилось ему в ноги,
стало тащить обратно, повиснув гирями, вызывая нестерпимую боль. Он положил голову на деревянную ступеньку лестницы, чуток передохнуть, и дальше, вот он, верхний порожек, совсем близко. Правда, чёрные точки перед глазами кружатся мухами… Дюба сделал ещё одну попытку подтянуться, и тогда это что-то словно вгрызлось ему в спину, ухватив горло в тиски, и принялось душить. А лестница под ним дрогнула, поплыла, и он провалился сквозь неё, вниз, в темноту, увлекая за собой того, кто сейчас со злобным хохотом душил его. Карлика. Здесь, внизу, истинный хозяин и страж зиндана. Дюба видит лестницу, по которой только что полз, она совсем другая, погружена в сумрак, лишь снежинки пепла кружатся в воздухе.
«Здесь, внизу, у нас всё другое. Оставайся, будем играть вместе. И тогда тебе не будет больно».
Только их тут двое, карликов с лицами ангелов, такими, какими он видел их в медальоне.
– Я не могу, – говорит Дюба. – И вам бы пора уже уйти. Не могу, я обещал, мне надо наверх.
Они начинают хохотать:
– Попробуй!
Дюба нащупывает под собой гладкую поверхность лестницы, она становится твёрже, за неё уже можно ухватиться, сейчас, сейчас…
– Попробуй! Только тогда не хнычь от боли. Сам виноват! Тогда мы поиграем с тобой по-другому.
Дюба делает попытку подтянуться, доска лестницы вроде бы только что стала твёрже под его пальцами, только она пытается куда-то перевернуться, и Дюба может просто сползти, слететь с неё, а карлики начинают вгрызаться в его открытые раны, в его горло, где теперь боль разливается расплавленным железом. И это конец. Они не выпустят его отсюда. Дюба без сил, он просто лежит. Наверное, они правы – он не сможет, он сплоховал, и лучше ему остаться здесь, где покой и где не будет больно. Не так и плохо, и, может, ему ещё понравится играть с ними – здесь, внизу, много всего интересного, и даже где-то папаха с костылями, которые должны были забрать жизнь командира, да оставили его без ног.
– Вставай, поднимайся, хотя бы насколько сможешь, – говорит себе Дюба, а может, это его розовый слон, как тогда, в госпитале, когда он вытащил его из зловонной трясины, тьмы. – Поднимайся, надо выбраться отсюда, ты обещал.
Конечно, это его розовый слон. Не пыльная доска лестницы под пальцами, а хобот старого друга, который вытянет его отсюда, потому что Дюба обещал. И хоть карлики-ангелы будут бесноваться и грызть его, и, возможно, он умрёт от боли, но сейчас он поползёт вверх. Пока хватит сил…
Дюба открыл глаза. Розовый слон, старый верный друг, растаял в воздухе, но ему вдруг стало значительно легче. Одежда насквозь пропиталась потом, но сознание не плыло больше.
– Ты не криворотыйкрючконос! – услышал он. Эта женщина снова была здесь, стояла и, склонив набок голову, сонно смотрела на него.
– Нет, – сказал Дюба. И вспомнил про молоток за поясом брюк.
– Ты его прихвостень, – догадалась она. – Тогда ты мне не нужен.
– Не нужен, – согласился Дюба.
– Я разберусь с ним, и тогда ты тоже уйдёшь, прихвостень.
Она развернулась и, качнувшись, направилась прочь, даже не затворив за собой дверь.
Дюба посмотрел ей вслед и прислушался. Видимо, он пробыл в отключке совсем недолго. Разговор командира и того, кто прибыл с Вангой, всё ещё продолжался. Дюба увидел идущую вдоль стены вертикальную трубу и понял, что успеет. Как бы ему ни было сейчас больно, он поднимется к окошку и разобьёт стекло молотком.
– Я обещал, – прошептал Дюба.
…Ванга знала, что Сухов обладал превосходной реакцией. И был очень неплохим стрелком. В служебном тире у них это даже превратилось во что-то типа игры: тот, кто хоть раз не положит пулю в яблочко, вечером платит за пиво. Иногда проставлялся Сухов, но чаще Ванга. Сегодня ей пришлось убедиться, что Игорь Рутберг не уступает Сухову в скорости реакции, а, пожалуй, и превосходит его.
– Где моя дочь, ублюдок? – сказал Сухов, делая шаг вперёд. Служебный макаров уже извлечён из кобуры. Ванга тут же потянулась за своим оружием. И увидела это. Ствол с глушителем образовался в руках Игоря Рутберга внезапно, словно это был какой-то фокус на шоу иллюзионистов. Только что в короткий миг все эфемерные соломинки окончательно порвались. Игорь держал ствол обеими руками, направив его ровно в лицо Сухова. И был совершенно спокоен. Как будто так управляться с оружием было для него привычным делом. Ванга, справившись с изумлением, взяла Игоря Рутберга под прицел. Показалось, что мгновения, пока они так втроём стояли, тянутся бесконечно. Лишь холодок, и капельки пота на лбу, о которых никто не знает. Наконец Игорь чуть пошевелился: