Роман Канушкин – Телефонист (страница 102)
Мадам удивлённо посмотрела на Ольгу и на брата. Потом на её лице появился болезненный испуг и, указывая на дом, она запричитала:
– Криворотыйкрючконос, криворотыйкрючконос…
– Спокойно, спокойно, милая, – позвал её Игорь Рутберг. – Нет там никого.
Ольга разлепила губы. Вместе с пледом он вынес перекись водорода, остановил ей кровь и приложил ватку к ране. Сейчас ватка отлепилась, упала на траву. Мадам одарила их ещё одним взглядом и удовлетворённо заметила:
– Вся семья в сборе.
Ольга нервно усмехнулась:
– Она больна, Игорь, и ты тоже.
– Прекрати! У меня достаточно сил, чтобы вылечить её. Сил и средств.
– Каких сил?! – она снова чуть не начала кричать и плакать. – Этот ваш чудовищный супергерой…
– Да. Игра… Этот мир в её голове. Так ей легче было примириться со своей болезнью. И моей природой. Я поддерживал её.
– Ты врёшь! Эта темнота почти забрала тебя. Я видела! Ты врёшь или не знаешь…
– Вечные вопросы, – он усмехнулся. – Повторяю: я отдаю себе отчёт в каждом своём шаге. Но, впрочем, хватит обо мне. У нас тут опять вечные вопросы… жизни и смерти, – Игорь Рутберг всё более хмуро смотрел на экран своего планшета. – Почему она едет сюда?
– О чём ты говоришь?
Он показал ей экран своего планшета; движение красной светящейся точки:
– Ещё одна женщина, которая не поверит, что я никогда бы не причинил ей вреда, – сказал Игорь Рутберг. – Ванга. Почему она едет сюда, если твой телефон дома?
– Игорь…
– Ты что-то принесла с собой, так? – кивнул Игорь Рутберг. – Ольга, на тебе что-то есть?!
– Игорь, я… – её взгляд непроизвольно упал на её сумочку. Valentino. Он проследил за её взглядом. – Это не то…
– Ясно, – сказал он. Ольга увидела, какими холодными сделались его разноцветные глаза. – Когда решишь в следующий раз кого-то загонять в угол, подумай о последствиях. Может, ты сама не оставляешь выхода?
– Игорь, она…
Игорь Рутберг полез в карман. Страх, когда он менялся. Этот страх снова был здесь. Корявой рукой вцепился в Ольгино горло, не давая сделать полный вдох.
– Это контактные линзы, – сказал Игорь Рутберг. – Она не знает, что второй глаз синий. Ванга. И никто не знает. Давно уже…
– Игорь, она дала мне этот маячок для Орлова, – попыталась Ольга.
– Маячок, – повторил Игорь Рутберг. Темнота, о которой она только что говорила, плыла по лицу её брата. – Теперь уже неважно.
Он шагнул к ней. Планшет остался лежать на столике с разлитым недавно кофе. В его руке были не только контактные линзы. Хищно отразив солнечный лучик, мелькнула игла шприца.
47. Сухов и Ванга
– Сухов, я прошу тебя, – сказала Ванга.
– Да, – сказал он.
– У нас нет на него ничего. Не наделай глупостей.
– Если хочешь, останови машину и выходи. Дальше я поеду сам.
Некоторое время назад Сухов не мог быть за рулём, некоторое время назад у него дрожали руки. Теперь он казался спокойным. Они уже знали, что произошло ночью в доме Орлова, и знали, что Форель задержан. В качестве главного и пока единственного подозреваемого. У Ванги всё ещё не укладывалось это в голове. Оказывается, и в сердце тоже. Она хотела уйти, она была готова предположить всё, что угодно, но вот всё ещё не укладывалось. Хотя был звонок от Алексея. И хотя маячок, вшитый в её сумку Valentino, указал, куда направилась Ольга.
«Ведь он был со мной, весь тот вечер, – мучительная мысль, и от неё больно. – Весь тот вечер, когда… «Две свечи»… он был со мной».
Ольга – сестра Игоря. И Мадам тоже. Брат и две сестры. И всё ещё может остаться не более, чем семейными тайнами. У них нет никаких доказательств. Никаких! Только никто ведь из них больше не верит в критическое количество совпадений. Ольга ведь тоже больше не верила, поэтому и направилась туда, куда указывал сейчас маячок. Иногда весь твой мир может внезапно рухнуть, но об этом ты подумаешь потом. И весь этот вроде бы бред, который прошедшей ночью прислал Сухову Форель, вдруг становится знаками, зловещими, но беспощадно точными знаками того, что весть твой мир рухнул куда-то в Тёмную зону. И у них нет доказательств. Только соломинка, жалкая соломинка эфемерной надежды для тех, кто тонет в Тёмной зоне: «Может, это всё-таки не он? Ведь весь вечер…»
Сухов расценил её молчание по-своему:
– Если тебе страшно – выходи, – сказал он.
Ванга посмотрела куда-то вниз, потом взяла его за руку, подняла голову:
– Она жива. Я знаю это.
– Да, – снова сказал Сухов. В его глазах плясали огоньки; он тоже летает над Тёмной зоной. – Я заберу её.
Ему потребовалось переключить скорость, хотя необходимости такой не было. Но свою руку он смог высвободить. Она не знала, что говорить дальше. Стена… В ней тонут слова, в ней тонет доверие, этой стены не должно быть. Он сам сказал дальше:
– Я ведь понимаю тебя… Пойму, если выйдешь.
Стена. И как бы ей сейчас ни было плохо, ему, за этой стеной, хуже, чем ей. Никуда она, конечно, не выйдет. Но скажет:
– Сухов, не надо так…
– У нас действительно нет на него ничего. Только домыслы. Только уверенность.
– Не беспокойся за меня, хорошо? – попросила Ванга.
Сухов кивнул, не поворачивая головы. Один кирпичик только что вылетел из стены.
– Просто не наделай глупостей, – сказала она.
48. Защитница Тьма
Когда Игорь Рутберг обвинил Ольгу в том, что она явилась причиной разрушительного диссонанса у старшей сестры, он был не совсем прав. Диссонанс случился несколько раньше, и, сам того не желая, вызвал его Дюба.
В тот день, когда, беззаботно напевая песенку популярной в восьмидесятые годы группы «Оттаван» Елена Павловна вынудила его, тёзку командира, забраться в шкаф. Где прятались Дюбины демоны. Да только не его одного. «Хэндз ап, бейби, хэндз ап». Милая, очень приятная женщина с совсем юным голосом вышла из комнаты, заперев дверь на ключ. И очень скоро вернулась. Но не с пустыми руками. Щёлкнула собачка замка. Дюба обернулся на звук. Она быстро шла к нему. На шее у неё висели детские прыгалки, а в руках был электрический чайник, от которого поднимался пар. Дюба успел ей улыбнуться, только теперь это была совсем другая женщина. Что-то случилось с её лицом, оно утратило мягкие приятные черты, прежний магнетизм, и словно оделось тьмой. И такая же пылающая тьма была в её взгляде и в голосе, совсем не юном теперь, грубом, низком и каком-то каркающем. Она произнесла что-то странное, точнее, выкрикнула с ненавистью:
– Криворотыйкрючконос! – завизжала и выплеснула Дюбе в лицо полный чайник кипятка. Боль была неимоверной, она обварила его, и Дюбины руки, защищаясь, поднялись сами. Всё-таки некоторые навыки он утратил. Он забыл, как это – бить такую приятную женщину, которая могла быть смертельно опасной. Защитница Тьма, о которой Дюба ничего не знал. Она сшибла его на пол и оказалась уже на нём. Она была очень, ненормально сильной, и в следующий миг детские прыгалки уже обвивались вокруг его шеи. Резь в горле, потом на излёте дыхания в лёгкие пришла острая боль, и стало темно.
…Дюба открыл глаза и какое-то время не мог ничего вспомнить. Сделал вдох, снова резь в горле, закашлялся. Она нависла прямо над ним, в задумчивости всматриваясь в его лицо. Пахло сыростью, но Дюба уловил и тот запах, что исходил от неё, – бомж, от чьей вони шарахались люди, уловил запах чего-то намного хуже. Слегка сладковатый, тошнотворный запах, словно Дюба оказался в логове зверя, давно поражённого какой-то неведомой формой бешенства. Дюба понял, что она перетащила его в полутёмное место, видимо, подвал, понял, что связан и что у хозяйки этого места более чем серьёзные планы.
– Ты должен быть одинаковым, – услышал Дюба. В её низком, басовито-булькающем голосе уверенность и даже какая-то забота. – Так тебе будет лучше.
Дюба подумал о карликах с лицами ангелов. Увидел ржавую двуручную пилу, деревянный футляр с инструментом, почему-то весь в золе, решётку, разделяющую подвал пополам, тоже вымазанную в золе. Увидел какую-то ветошь, ещё множество грязных, забытых временем предметов, чьё назначение ему осталось непонятным. Вообще, здесь всё, включая пол и стены, было в золе, старой, осевшей, словно дом выстроили на пепелище, просто засыпав нижний уровень землёй. Дюба понял, что она собирается сделать, только его мозг отказывался поверить в это. Она примеривала двуручную пилу к его единственной ноге.
– Зачем? – хрипло спросил Дюба.
– Одинаковый, – она показала ему пилу, держала за ручку и середину и пожаловалась: – Неудобно – долго пилить. Тебе будет больно. Надо маленькую.
– У меня и так всего одна нога, – попросил Дюба. – Оставь мне её.
Она затрясла головой и посмотрела на него мягко, с теплом:
– Одинаковый, – объяснила она и радостно вспомнила: – Сейчас, подожди! Разбить, и легче будет…
Отвернулась к ящику с инструментом, уставилась на него в задумчивости, пробубнила:
– Криворотыйкрючконос.
– Кто это? – спросил Дюба. Он всё ещё не знал, что ему делать, хотя былое чутьё, которое не раз спасало ему жизнь, подсказало, с чем он столкнулся. Эта женщина была безумной. Совершенно. Почему в доме тёзки находится женщина, которая так себя ведёт? В Каса-дель-Корво, доме его детства?! Если она какая-то родственница, то почему оставлена без присмотра? Или тёзка не знает, насколько она больна, или…
Она повернулась на звук его голоса и посмотрела на него с удивлением, не очень понимая, что он, собственно, тут делает. Посмотрела на обрубок ноги, двуручную пилу, капризно нахмурилась. Вспомнила, улыбнулась: