Роман Канушкин – Страх (страница 62)

– Клюев, покажи мне свой, – услышал Миха девичий голосок, возможно, и детский, если б он не был таким шальным и развратным. «Но… разве не этого тыхотелв своем видео?»

А потом смолкли голоса. Вслед за ними исчезли все привычные звуки. И тоскливо вдруг сделалось Михе, холодно в груди.

Бежать.

Миха Че Гевара пришел к ним. И они двинулись ему навстречу. И, смешно сказать, но так невозможно, нещадно захотелось еще раз увидеть солнышко.

А кто там скрыт игрой теней,

словно его еще нет среди живых,

но он сейчас появится, выйдет, выйдет из стены?

Зазвонил телефон. Маленькая красная «Nokia» в пол-ладони: Для Михи есть еще одно сообщение. Оттуда, из холодных черных провалов, которые – надо ж, как получилось! – решили напомнить о себе.

А потом он это увидел. И прежде, чем осознал Миха,чтоему открылось, какая-то ватная волна приливом поднялась по телу, заставляя леденеть узлы под локтями и шевелиться крохотные волоски на спине: «Ах, вот в чем дело! Ваши маленькие детские глазки… Они отливают багровыми огоньками, светятся во тьме».

– Ах вы, детки, – печально усмехнулся Миха.

Они вели того из темноты. Силуэт, прорвавший границу игры теней… Силуэт того, кем Миха Че Гевара восхищался всю свою жизнь и кто будет говорить с ним на языке мертвых. Миха всегда представлял его именно таким, лишь только глаза не должны были гореть этим демоническим огнем да багровые отсветы не плясать на высоком, красивом челе. Но какие могут быть придирки, когда здесь, в утробе города (Миха имел неосторожность назвать его мегаполисом), над ним стоял тот, о ком Миха грезил во сне и наяву – великолепный и неповторимый командантэ Че Гевара.

– Врешь! Не так просто! – заорал Миха.

Че, словно в зеркальном отражении, повторил его движения. Они, как герои подземной дуэли из сумасшедшего вестерна, выхватили пистолеты и открыли огонь. И Миха палил по предмету своего обожания, пока не отстрелял всю обойму. Но звуков выстрелов никто не услышал. Потому что пришла тихая тьма.

5. Счастливые развязки

Вечером Белозерцева зашла в гости к Клюевым. Теперь она поглядывала на Васю с тихим восхищением и стала в его присутствии меньше говорить. Вася Клюев стоял у окна на кухне, задумчиво смотрел с высоты шестого этажа на здание Курского вокзала и жевал бутерброд с сыром.

– Хочешь откусить? – Вася предложил гостье свой бутерброд. Белозерцева с благодарностью прильнула к хлебу и подсохшему сыру, чуть прикрыла глаза и отгрызла маленький кусочек.

– Смотри, – Вася указал ей на вечерний выпуск «МК», – Наверное, опять это. Я заметил – когдаегооткрываешь, в этой газете всегда чего-нибудь такое пишут.

В рубрике «Срочно в номер» Белозерцева прочла:

Весенние обострения.

Два необъяснимых с точки зрения здравого смысла, но связанные неведомой нам глубинной логикой, происшествия случились в районе Курского вокзала. В поезде метро один пассажир кинулся на другого, пытаясь его задушить. В этом не было бы ничего удивительного, но нападавшим оказался Альберт Антольевич Филозов, профессор, доктор математических наук, ученый с мировым именем. С потенциальной жертвой до сего момента г-н Филозов был не знаком, никаких претензий к нему не имеет и не знает, как объяснить свой поступок. Синхронно, в одном из подземных переходов того же Курского вокзала некто Михаил Быков, известный как в криминальных кругах, так и в кругах столичного шоу-бизнеса, открыл огонь из пистолета «ТТ» по глухой стене и не успокоился, пока не отстрелял всю обойму. Хулиган был задержан органами правопорядка на месте преступления. А теперь о неведомой нам глубинной логике: как удалось выяснить из разрозненных сведений, в числе противников обоих правонарушителей были ни много ни мало… Государь всея Руси царь Иван Грозный и кумир всей революционной молодежи Че Гевара. Надеемся, все же в виде фантомов.

Обе жертвы весеннего обострения должны будут пройти медицинское освидетельствование.

Отложенная газета прошелестела над кухонным столом.

– Вася! – негромко позвала Белозерцева. – А как ты думаешь, откуда он там?

– Не знаю.

– Такой большой, каменный…

– Мой папашка на нем помешан. Все какие-то стишки про него пишет, песенки.

Вася обернулся и увидел, что Белозерцева вся раскраснелась.

– Как, прямо про него? – спросила она, и глаза у нее при этом широко распахнулись.

– Ну, да.

Белозерцева решилась:

– Вась, а скажи, что ты видел?

– То же, что и ты.

– Ну я хочу, чтоб ты сказал.

Вася усмехнулся:

– А ты что видела?

Взгляд Белозерцевой чуть заволокло мечтательной пеленой. Он скользнул по Васиным брюкам, остановился и сделался пустым, словно Белозерцева грезила наяву, представляя себе лишь то, о чем говорит.

– Ну, Ва-ась! – чуть слышно взмолилась она.

– Вот ты, – Вася пожал плечами, – Ну мне тоже странно, Откудова там, внизу, взялся огромный каменный Гагарин?

Белозерцева перевела взгляд в окно. Над Москвой, над Курским вокзалом в кроваво-огненном закате угасал последний майский день.

– Откуда? – прошептала Белозерцева, – Откуда и почему?

Лодка

И выпала эта фотография…

Лет нам было тогда раза в четыре меньше. Знали мы… Да, наверное, ничего не знали, поэтому и было так интересно. Мы тогда дружили, что называется, не разлей вода.

И еще место.

Это такое большое солнечное пятно, почти розовое, и у многих действующих лиц не хватает крылышек. Музыка того времени про «самое синее море» до сих пор вызывает образ этого солнечного пятна – небольшой морской город с портом, где одни корабли уходят и приходят, а другие ржавеют и годятся разве что лишь для того, чтобы с них прыгать в воду, с извилистыми улочками, спускающимися прямо в прибой, со спиннингами и базаром, с размякшим от зноя асфальтом, с синяками и ссадинами, молочным коктейлем перед пляжем, первыми египетскими сигаретами «Нефертити» и первыми поцелуями.

И вот в это пятно вписываются мои школьные друзья (пусть дети поедут, отдохнут у бабушки вместе) – Хомяк (Сережа – хороший мальчик, но папа у него пьяница) и Паша (Павлуша из очень хорошей семьи).

И мы едем вместе.

Конечно, бабушке – только б готовить разные вкусности, а мы – чтоб с утра на море, а после обеда – лежать и отдыхать. Но планы у нас иные.

Хомяку, как и мне, дай пошляться, вырвались («уличные» – такую получаем характеристику), а Паша всерьез решил расстаться с девственностью. Я тоже был не прочь, но молчал, а Хомяк еще год назад объявил, что у него с этим порядок, хотя подтверждений тому не было.

У Хомяка белобрысая голова, он стройный, но маленький. Паша высокий, с интеллигентным лицом и очень опрятный, даже заплатки на его джинсах смотрелись всегда чинно. А я – середина. Потом мне казалось, что они и дружили как-то через меня.

Надо было, конечно, что-то придумать: ведь собирались на целую ночь. Но мы возьми и ляпни, что едем смотреть Дербент и остановимся у родственников соседа по лестничной клетке. Он тоже собирался с нами не ночевать дома, этот сосед, но на что рассчитывал, – не известно: через час после нашего ухода вернулась с работы его мамаша, и выяснилось, что родственников в Дербенте у них нет и в помине.

А ушли мы на целую ночь вместе с вещами и сумками на загородный пляж, на пикник. И вот при каких обстоятельствах.

Среди наших местных товарищей были ребята старше нас – «взрослые ребята». Они жили в пятом поселке на самой окраине городка, в больших частных домах. Отличные дома, такие бывают только на юге: во дворе виноградник, комнат полно, а ночью в сад выходить жутковато. Они-то нас и взяли с собой. И, конечно, все наши устремления могли реализоваться самым лучшим образом.

Народу на пляж набиралось много, но мы знали только Игоря и Магомеда. Магомеда несколько побаивались, а с Игорем переписывались, и он приезжал к нам в Москву. И была с ними одна девчонка, примерно нашего возраста – голубоглазая, худенькая, загорелая, в белом сарафане, со светлыми волосами, схваченными на затылке массивным гребнем. Странный гребень. Худая, почти детская спина с выступающими косточками, беззаботно открытая – и над всем этим – тяжелый гребень, и ее пальцы на гребне, как часть совершенно другого мира – устало-мудрого мира взрослой женщины. По-моему, ее звали Светой, и приехала она на лето из Казани. Игорь говорил о ней «сестренка», но так он только говорил. Она оказалась какой-то его очень дальней родственницей, и отношения у них были странные, если только он не трепал.

– Ну вот, видишь, братишка, и ваша ровесница есть, – говорил Игорь, связывая шампуры, – нормальная кадра, кстати. Вы там разберитесь меж собой, – и он вложил шампуры в рюкзак, а мы стояли молча и слушали, – рекомендую тебе, – он меня обнял, – если хочешь знать, она уже женщина… Ты ж мой братишка.

Я, как дурак, покраснел, Хомяк вытащил из-за уха сигарету – он и курить-то начал раньше нас – и закурил, а Паша, я видел, на Свету запал.

Но Паша был гордый.

Сейчас я вспоминаю, и мне кажется, что с самого начала все было каким-то не таким. Как предостережение, как сигнал опасности. Но тогда я этого не заметил. Мы добирались до пляжа в прицепе трактора «Беларусь». Впереди шли белые «Жигули» с девочками, за ними – старый «козел», чуть ли не «джип» времен войны, а затем наша «Беларусь». С нами в прицепе ехал человек с очень странным именем, но все называли его Метисом. Метис был общительным и почему-то старался понравиться. Магомед с Игорем его несколько подавляли, но спроси у Метиса, так они были двумя деспотами. Хотя других друзей у него не было, да он, видно, других и не желал. Метису скоро было в армию.