Роман Канушкин – Страх (страница 22)

– Что же предлагает хан унгров? – вернулся он к прерванному разговору.

– Великий шад! Позволь нам пройти через твои земли. И тогда я потреплю руссов в степи и греков на Каффе и тебе пришлю десятину, а к ней мои щедрые дары.

Шад снова поморщился, кутаясь в пурпурную мантию, как у греческого базилевса. Может быть, не вполне осознанно, но шад хотел, чтобы его двор во всем походил на двор базилевса Византии. Здесь, на острове, в устье великой реки греки помогли ему выстроить роскошный дворец, были даже своя анфилада и боковые флигели, а по обоим берегам реки располагалась столица хазарского каганата, шумный торговый Итиль, не засыпающий даже ночью. Но как же раскалывается голова… Еще греки помогли выстроить неприступную крепость Саркел по всем хитростям их тайного искусства. Греки… Шад бросил быстрый оценивающий взгляд на своего гостя – тот был совсем не таким. В багряных всполохах факелов шад видел крепкого коренастого человека с лицом, исполосованным шрамами. Хан редко расставался с лошадью, мог даже спать верхом; на гладко выбритой голове лишь несколько длинных кос – боевая прическа. В узких маслянистых глазах непроницаемая тайна степи, тайна, которую хазары стали забывать. Совсем не таким… Но в словах хана что-то было, явно была польза. И все же не стоит спешить с согласием.

– Светлый хан, – как бы выжидающе начал шад, – и божественный Каган, – шад с трепетом склонил голову и провел раскрытой ладонью по своему лицу, горлу и остановил руку в области сердца. Хан учтиво повторил этот жест, – и принцесса Атех хотят установить мир с князем Олегом, а с Византией у нас старый союз.

– В словах шада и мудрость, и истина. – Хан ухмыльнулся, и шаду понравилась эта ухмылка. – Но позволю себе напомнить, что мир еще не установили, а совсем недавно дружина Олега чуть не сожгла Итиль.

– Это была ответная вылазка, – теперь уже усмехнулся шад. От хана унгров может быть большая польза, даже больше, чем он сам предполагал, но подвести его к этому нужно осторожно.

– Бесспорно, великий шад. Я лишь хотел указать, что мира с Русью пока нет, а союз с греками настолько старый, что о нем забыли.

В этот момент в покоях появился раб в белой арабской чалме, с подносом, на котором стояла глубокая чаша и два золотых кубка, украшенных тонким орнаментом.

– Отведай греческого вина, – радушно предложил гостю шад. – Подарок самого базилевса.

Раб с подносом отошел в сторону и замер, словно статуя, опустив глаза.

Шад с ханом пригубили кубки.

– Прекрасное вино, – похвалил хан, – жаль, что оно есть только у греков. – И тут же осушил свой кубок до дна.

Что ж, они начинают понимать друг друга. Головная боль притупилась. Но как только они сделают следующий шаг, подойдут к основной теме, боль вернется, а потом испарина выступит на лбу. Хан не поймет, примет это за нерешительность. Эх, светлый хан, сейчас даже не понять, кто из них в ком больше нуждается. Но сказать об этом хан должен первым: каган никогда не позволит унграм пройти. Божественный каган… Честно говоря, шада уже давно раздражало существующее в каганате двоевластие. А тут еще эта принцесса Атех с ее жрецами – толкователями снов. Правда, существовал один способ… его, кстати, вполне предусматривал древний закон. Хану это известно. Так что, хан, говори! Давай, говори!

Но шад лишь сдержанно улыбнулся:

– Боги войны, конечно, благоволят к унграм, – он вежливо поклонился гостю, – и испить вдоволь греческого вина – это и доблесть, и право светлого хана. Но пропусти я вас – хазарский народ не получит мира с Олегом и не сохранит союза с греками.

– И опять в словах великого шада и мудрость, и истина, – без тени усмешки произнес гость. – Но с ханом унгров пришла большая орда.

– Хан грозит мне войной? – быстро проговорил шад.

– Вовсе нет! Разве смог бы я позволить себе такую неучтивость? И неблагодарность в ответ на гостеприимство шада? Я лишь смиренно прошу права пройти. – Хан поднялся и с достоинством поклонился.

Ну что ж, они вполне понимают друг друга, понимают, что вплотную подошли к весьма опасной грани. Еще несколько шагов, и обратного хода не будет. Не будет для обоих собеседников.

– Божественный каган сейчас во дворце, – начал шад. Его рука в прежнем трепетном жесте двинулась к лицу и к сердцу, но застыла в воздухе. Наверное, это было уж чересчур; наверное, это был последний шаг к грани, – и он не даст согласия на проход унгров. Также и принцесса Атех, культ ее очень глубок в народе, она – первая из ловцов снов.

Воцарилась мгновение тишины. Короткое, но какое-то густое и вязкое. Раб с подносом вина стоял в своей затемненной нише, словно живая статуя.

– Я слышал, принцесса Атех, – маслянистые глаза хана чуть сузились, – где-то далеко со своими жрецами, толкователями снов. А с ней ее арабская гвардия во главе с Рас-Тарханом – главная ударная сила хазарского войска.

– Хочу напомнить, и без всадников достойнейшего Рас-Тархана в Итиле сейчас достаточно сил, – бесцветно произнес шад. Ну вот, сейчас все решится. Но хану старая церемонная игра намеков и жестов рассказала больше, чем прямые слова хозяина дворца.

– Мне это известно, – без вызова кивнул предводитель унгров, – но мудр тот, кто побеждает, избегая войны.

– Странно это слышать от столь славного воина. – Шад застыл, его глаза потемнели.

– Великий шад смог бы избавить народ хазар от войны, – быстро проговорил хан.

И снова пауза. Короткая, густая и вязкая.

– В твоих словах и мед, и яд, – с неожиданным смирением произнес хозяин дворца. – Помоги мне отличить одно от другого.

Хан нахмурился. В каком-то очень глубоком, но ускользающем смысле шад только что переиграл его. И последний шаг за них обоих предстоит сделать ему.

– Принцесса Атех далеко, – мрачная тень легла на лицо хана, когда он начал говорить, – а жизнь божественного кагана принадлежит народу хазар. Каган должен хранить его от беды. Позволь мне показать тебе, сколько звезд на ночном небе.

Резкий укол пронзил висок шада – предтеча возвращения боли в голове. Шад мучительно поморщился, но у него хватило сил на гостеприимный жест.

Они прошли несколько шагов и оказались на открытом балконе. И это очень хорошо. Потому что здесь, в темноте, хан не увидит, как побледнел шад. И это вдвойне хорошо, потому что теперь совершенно ясно, что хан понял его и продолжает отыгрывать свою партию.

Ночное небо действительно было усеяно звездами. Но хан собирался показать ему вовсе не это. Весь левый берег реки, дальше за торговой частью Итиля, был в огнях – это костры унгров.

– Завтра я прикажу, – тихо, почти шепотом начал хан, – чтоб у каждого костра сидело не больше пяти человек. – Хан поднял раскрытую ладонь с растопыренными пальцами. – И тогда орда затмит горизонт. Все решат, что подошли еще силы. Это беда, шад. Большая беда. И зовется она унграми.

– Что ты предлагаешь? – так же тихо произнес шад, и первые капельки испарины выступили у него на лбу.

– Каган не позволит тебе пропустить нас. Но каган не в состоянии отвести беду. Еще через день я прикажу, чтоб у костра оставалось не больше трех.

– Божественный каган все равно не даст своего согласия. – Шад с еле уловимым стоном выдавливал слова, словно они были каменными шариками, застревающими у него в горле.

– Как скоро из Итиля разбегутся купцы? А потом начнутся волнения?

– Каган… – сипло промолвил шад и с еще большим смирением посмотрел на своего гостя: ну, давай, хан, говори!

– Что вы сделали с его предшественником? – жестко, но со странным оттенком священного страха вопросил хан.

И вот теперь уже действительно ужас отразился в глазах шада, когда он прошептал:

– Хыр Ишвар…

Испарина, испарина на лбу, и этот несносный, дурманящий ветер с Каспийского моря, ветер, несущий безумие. Надо уходить с балкона. Но прежде стоит все закончить.

Шад вспомнил предшественника этого молодого кагана. Он был огромный, толстый и чернобровый, с маленькими ступнями и маленькими ладошками. Как-то каган пригласил шада разделить с ним трапезу – это была неслыханная милость. И когда шад увидел, насколько безволосым оказалось тело кагана, он действительно уверовал в его божественную сущность и ощутил священный трепет. Видеть кагана во внутреннем дворце дозволялось только шаду, принцессе Атех и семи верховным жрецам. Еще рабам, которых периодически ослепляли. И никто, кроме принцессы, не мог стоять в его присутствии. Всем предписывалось пасть ниц. Даже шаду и старцам-жрецам. И конечно, народу, которому показывали кагана по праздникам, известным лишь толкователям снов. Но старый каган не смог отвести беду. И тогда из тьмы веков, из древнего Закона, явленного ловцам снов, пришел Хыр Ишвар – ритуальное приношение в жертву лишившегося божественной сущности кагана. Золотая маска-саркофаг, точная копия тела и лица кагана, тоже именуется Хыр Ишвар, только внутри нее находятся острые золотые штыри, которые приводятся в действие поворотом колеса, а у ног – семь кровостоков, чтобы наполнить семь плошек с разными сортами соли по числу лунных дней.

Каган сначала держался царственно, как и положено живому богу. Его глаза были накрашены, а на высоком головном уборе из золота были выкованы лица всех его предшественников. Все щеки и лоб его были в драгоценных каменьях, а от ушей к самым крупным рубинам на щеках тянулись семь золотых цепочек – три с одной стороны и четыре с другой. Даже когда каган входил в Хыр Ишвар, он все еще держался неплохо, но потом ужас прорвался в его глаза, и каган завизжал… Саркофаг был закрыт, колесо повернуто, и кровь кагана нашла свою соль.