Роман Канушкин – Страх (сборник) (страница 11)
Первым уехал какой-то важный человек в гражданском, скорее всего, следователь.
Затем, когда уже закончили все измерения и писанину, в который раз допросили дворника и соседей и увезли тело убитой, милиция опечатала квартиру, и все было кончено.
– Значит, отец, говоришь, их было много? – уже на прощание спросил участковый, буравя дворника своими строгими глазами.
– Так точно!
– И ни одного раньше не видел? Может, припомнишь?!
– Никак нет, не видал! Все незнакомые… А что ж таперича будет? – дворник как-то неуверенно кивнул наверх, где на шестом этаже еще недавно был чей-то дом, а теперь стояла пустая опечатанная квартира:
– А что будет? Делом занимаются, где следует, а если ты, батя, понадобишься, – тебя вызовут. Так что не боись!
И они все уехали.
А дворник спустился в чулан, где хранился инвентарь, и достал спрятанную под ветошью и всяким хламом коробку.
– Да в таких вещах только генеральши да артисточки разъезжают! – восхищенно сказал он.
Через час дворник уже спал в комнате, которую занимал вдвоем со своей старухой в большой коммунальной квартире. А еще через час он проснулся, и странное видение предстало перед ним – его собственная старушка-жена, одетая в просторное не по размеру темно-синее зимнее пальто и закутанная в дорогой, цветастый пуховый платок. Тут дворник все вспомнил и погрустнел.
«Да, хорошая была женщина, царствие ей небесное», – подумал он.
– Ну что, старая, вырядилась?! – закричал он на жену. – Лето ж на дворе! Сымай! сымай! – но тут же успокоился, вздохнул и добавил ласково. – Ладно, чего уж таперича… Будет тебе чем кости старые прикрыть, а шо там осталось, в коробке, к зиме продадим.
Эпилог
Они сидели на берегу моря. Заканчивался август, и скоро надо будет уезжать. Но у них еще есть несколько дней, чтоб вот так побыть у моря, нырять в его синюю прохладу, а потом смотреть, как волна мерно накатывается на берег, пенится и уходит в песок.
Наверное, всю свою жизнь Василий будет помнить это страшное утро, когда он вернулся из Баку домой. Он будет помнить настежь открытые двери и то, что дом был пуст. Накрытый на двоих стол, так и не дождавшийся трапезы, неубранная постель его жены, и ветер, гуляющий в пустом доме, еще долго будут тревожить его, вызывать беспокойные воспоминания. И бесконечные минуты или часы, когда он звонил всем и вся и чего только ни передумал. И то, что вся обувь Ксении стояла здесь, но не могла же она уйти босиком? Если это похищение, то зачем, во имя чего?
А потом раздался звонок, и это был Абдулла. И он сказал, что уже все в порядке, и Ксения нашлась. «Ты только не волнуйся, она немножко не в себе. Она ушла из дома в чем была – в майке и спортивных брюках. И какое счастье, что в ее карманах обнаружили телефон Старика Прокопыча. А нашли ее там, у вашей старой квартиры. Я сейчас в клинике, так что приезжай…» – говорил Абдулла.
И когда он приехал, Ксения молчала и никого не узнавала. И какие-то странные, тревожные были ее глаза. Она молчала целый день, а к вечеру все прошло. Но перед тем, как это случилось, она начала говорить что-то совершенно невообразимое. Она говорила, что ее забрали волки и выпили ее кровь. И она – волчица – стала женой зверя. И спасет только огонь, но если не будет огня, то через нее в мир придет дитя зверя. Человек-волк, неузнанный людьми. И только огонь сможет спасти и от нее волчицы, и от того, кого она ждет.
И тогда растерянный врач проговорил:
– Ликантропия, средневековая болезнь… Очень редкий случай.
Но вскоре все прошло. Ксении сделали укол успокоительного, а когда она проснулась, то ничего не помнила и была совершенно здорова.
А на следующий день Василий обнаружил, что их лимон, лимон, привезенный с той квартиры, за ночь расцвел.
«Странно, – подумал он, – я, конечно, не ботаник, но, по-моему, он еще совсем молодой… Потом хозяйка говорила, что эти лимоны совсем не цветут, уже много лет…»
А потом они уехали к морю, и на несколько дней к ним приехали Прокопыч с Абдуллой. И сейчас они сидели на берегу и смотрели, как улыбающаяся Ксения выходит из воды, и в закатном солнце ее загорелое тело кажется бронзовым.
– Послушай, Абдулла, – говорил Василий, – если у вас была эта газета, и вы начали о чем-то догадываться, чего ж вы раньше все не рассказали?
– Понимаешь, не было уверенности… Сходство было, но чтоб это утверждать наверняка… Ведь столько лет прошло…
– А потом мы показали эту газету с некрологом матери Ксении, – рассказывал Старик Прокопыч, – и она ужасно перепугалась, побледнела и все такое. А потом призналась, что убитая актриса была Ксениной бабкой, и жили они в том самом доме.
– Поэтому она, видимо, и боялась туда ходить…
– И в тот день я собирался все рассказать Ксюхе, – говорил Абдулла, – но застрял у Прокопыча в лифте. С каким-то актером из местного театра-студии. Представь полутемный лифт и совершенно ненормальную личность в гриме мертвеца.
– Может, ты и прав насчет семи поколений, – вдруг сказал, обращаясь к Прокопычу, Василий.
– Может быть… Не будем сейчас об этом говорить.
В этот прелестный морской городок шел вечер, и они не стали ни о чем таком говорить. Они предпочли говорить о приятном.
И только Старик Прокопыч знал, что вечером того дня, когда Василий вернулся из Баку, в тот самый час, когда у Ксении все прошло и расцвел лимон, в Москве, на Бронных, случился пожар. Дотла сгорела та самая квартира. Пожар начался сам собой, и, к счастью, никто не пострадал. Но самое странное, что пожар так же неожиданно закончился. Еще до того, как приехала пожарная команда…
Последний варяг
Пролог
Человек в сером шел сквозь ночной лес. Его шаги были почти бесшумны. Длинным посохом он раздвигал ветви деревьев, преграждавших путь. Он умел быть тихим, очень тихим.
Человек в сером не боялся тьмы, окутавшей мир. Уже очень давно он жил в ладу с этим миром. Он был мудр и спокоен, и крепость духа заставляла его сейчас пробираться через лес, полный хищных теней и ночных чудовищ. Их он тоже не боялся. Он умел не бояться. Скорее сам лес сейчас притих и настороженно вглядывался в высокую фигуру длиннобородого седовласого старца с тяжелым посохом волхва в сильной руке. Человек в сером умел внушать почтение окружающим.
Но теперь цель его была близка. На поляне, посеребренной луной, находилось жилище, укрытое за деревянным частоколом. Что ж, лес – хорошее убежище для усадьбы мирных охотников. Лес надежно прятал от бесконечной распри родовых князей и от безжалостных хазарских коней, которые все чаще стали топтать щедрую землю. С трех сторон лес подходил очень близко к частоколу. И лишь с четвертой извивалась лента реки, и в ней, как в серебряном зеркале, переливались живые блики полной луны.
Человек в сером не желал зла этим людям. Невзирая на то что род Куницы, а именно так называли себя люди из племени тиверцев, спящие сейчас в просторной избе с красивым резным крыльцом, признали власть варяжского князя и согласились платить ему дань куницей, соболем или горностаем.
Мир менялся, и человек в сером обязан был хранить его от разрушения.
Но конечно, не всех людей рода Куницы сморил сладкий сон. Дозорные на островерхом частоколе бдили. Их глаза прекрасных охотников видели во тьме, а уши различали в звуках ночного леса малейший шорох. Да и собаки, охотничьи псы во дворе, заволновались, словно чуя неладное.
Все это не беспокоило человека в сером. Он умел еще кое-что. Это было очень древнее умение. И оно передалось ему от его отца, а тому – от его отца, и так было от начала времен, с момента появления первых волхвов, когда они пробудились в этом мире и взяли на себя заботу о его сохранении. Человек в сером умел становиться невидимым. Незамечаемым. Исчезать из сознания людей. Самое интересное, что для хищного лесного зверья, да и многой иной скотины, человек в сером тоже становился неразличим, когда пользовался этим своим умением. Они лишь чувствовали его, чувствовали его скрытую природу, и даже матерых волков она заставляла, поскуливая, отползать в сторону. Да, было у человека еще одно умение. Самое древнее. Но им он воспользуется лишь в крайнем случае.
Человек в сером вышел на кромку леса и двинулся к частоколу. Дозорные встрепенулись, но к тому моменту лишь слегка примятая трава обозначала его шаги.
А в доме рода Куницы мальчик, которого прозвали Авось, укрыл полотняной тканью свою маленькую сестричку. Девочка была белокурой и необычной. Авось знал это. Хотя, когда тебе девять лет, четырехлетняя сестренка всегда будет казаться самой необычной.
– Авось, Авоська, – шепотом просит девочка, – покажи лодочку.
– Ш-ш-ш. Спи, – отвечает брат. – Отец заругает. – И все же показывает сестренке вырезанную из дерева лодку, и даже мачта для паруса уже поставлена.
– Касивая… – шепчет девочка.
– Спи, – говорит Авось. А сам прислушивается. С каким-то еще непонятным ему беспокойством оглядывается по сторонам. Прячет лодку и… снова прислушивается. Затем бесшумно спрыгивает с лежанки и прокрадывается к окошку. Смотрит в резную щель ставенки.
– Ты чего? – шепотом просит девочка.
– Не знаю.
– Ну чего?!
– Да не знаю, – тихо отмахивается Авось.
Лукавая улыбка вот-вот растянет губки девочки – братик, наверное, играет с ней. Но Авось, не поворачивая головы, приглядывается и говорит что-то непонятное.