Роман Канушкин – Счастье (страница 4)
Тс-с, спокойней, от таких мыслей холодной испарины не станет меньше. Сообщение пришло во время моего выступления, и аудитория смеялась. И это тоже факт!
Но куда ж оно девалось? Неправильное сообщение без сердечек и смайликов?
Понятия не имею, как устроены сны, никто не имеет, хотя существует множество спекуляций. Но можно остановиться на классической интерпретации: допустим, я думал об этом, а Люда Штейнберг…
– Я ведь не хочу знать, – пробормотал еле слышным, жалким голосом. Очень странно: я знаю про себя, что не хочу знать. Прямо компульсивное расстройство… И тут уж никуда не денешься… Проблема, да?
Поворачиваю голову к окну. Только что мое собственное отражение вспороли огни проносящейся мимо станции. Потом тьма снова прилипла к окнам поезда. Сейчас уже поздно, а завтра утром я мог бы в шутливой форме выяснить у Лизы, присылала ли она мне сообщение, но… зачем? Вся эта история с дурной кровью… Ведь нет никаких достоверных подтверждений, что это не была дурацкая детская игра-страшилка, сдобренная предвкушением очень близкого взросления. Гормоны играли. Ведь она – моя первая любовь… Нас дразнили, что она «давала мне лапать». И было очень много драк, синяков и слез. Только… ведь она действительно давала мне, нет, не лапать, а… любоваться собой, скажем так, и сама проявляла столь же восторженный интерес.
Просто дети, которым предстояло повзрослеть. Как говорится, одни против безжалостного мира, в котором и без страшных сказок хватает дерьма.
– Дурная кровь, – шепчет в окне мое отражение.
Я принял решение: машинально стер. Точка.
Второе решение оказалось более веселым. На следующий день был все еще выходной, и Мэри с Лизой должны выспаться. Я и не стал их будить. И своего водителя вызывать не стал, сам сел за руль. Но предварительно поднялся в кабинет и взял свою коробку с сокровищами, прежде всего с тем, что проникло туда нелегально. Птичье перышко было там – приклеено к открытке, и оно совсем не изменилось. Потом я бережно, тоже чтобы не разбудить, взял щенка, всё еще не веря, что это происходит со мной на самом деле. Привет тебе, подружка-паранойя, привет вам, шарики за ролики! Перышка березковый малыш не почувствовал, когда я подносил его к зеркалу…
– Григораш, – прошептал я и жестко усмехнулся. Тогда его звали Григоров и выглядел он по-другому. Но это если у вас нет перышка, проникшего в вашу детскую коробку нелегально.
Я бесшумно вышел во двор и сел в машину. Коробка лежала на соседнем сиденье. Ночь на всех парах катила к своему исходу, в деревнях бы уже вовсю кричали петухи.
Ничего не было – я не устану этого повторять. Нет никаких достоверных доказательств. Вообще нет и вообще ничему! Ни вчерашнему Питеру, ни «Сапсану», в котором я видел сны, ни этому новому дому, заказанному у модного архитектурного ателье, ни этой машине. Ни, скажем, тому факту, что я успешный юрист и счастливый семьянин, а не пациент клиники душевнобольных, привязанный в данный момент ремнями и смирительной рубашкой к очень прочной, но без острых краев кровати. Поэтому не будем отвлекаться на вопросы достоверности. В моем положении это роскошь. Иногда надо просто делать то, что еще можно успеть.
Одну короткую секунду я позволил себе посидеть за рулем. Не мог уехать просто так. Совсем недавно собирался поменять эту машину на «Теслу». Потому что до сего момента мы с Мэри оставались высокоорганизованными существами с развитой экологической ответственностью. Ну, еще потому, что «Тесла» круче любого «Бентли». Теперь у меня возникли проблемы посерьезнее, чем выбор марки автомобиля. Но я уже знал, для чего болел березковый песик.
Посмотрел на притихший дом, который мы создавали с такой любовью и где оставались те, кого я так сильно люблю, и на какое-то мгновение мне показалось, что дом следит за мной своими черными окнами. Конечно, показалось…
Я заставил себя отвернуться. Вглядываясь в предрассветные сумерки, включил зажигание. Восход уже рядом, а путь предстоял неблизкий.
Глава 2
Дервиши и Совершенные
– Воро́ны Кузьминского парка надежно стерегут границы.
– Чего?!
– И всё знают.
– Чего знают?
Она посмотрела на меня.
– Я не шучу. Вот это место. – Развела руками, да еще притопнула ногой для наглядности. – Перекресток дорог… Но делать это надо только на восходе, понимаешь? Вот пока встает солнце.
На моих губах всё еще играла насмешливая и немного дураковатая улыбка, хотя в горле уже начало подсыхать.
– Эти вот лучи ее не убивают, а наоборот, готовят, – добавила она. – А потом сразу спрятать в тень. Ну или тряпку накинуть. Как только солнце оторвется от горизонта. Только тогда она получится.
– Дурная кровь? – Мне пришлось сглотнуть. Изображать дальше дурашливо-добродушное сомнение, с каким обычно ловят на слове друзей-завирушек, становилось всё сложнее.
– Не хочешь – не верь. Очень надеюсь, тебе не понадобится. Эти лучи на восходе много чего могут исцелить.
Я сморгнул. Светлая челка; наверное, серые глаза, которые, правда, умели становиться пронзительно зелеными: до этого самого момента я не понимал, почему над Людой Штейнберг потешались в школе, по мне, так она была красавицей. Такие обычно верховодят, чумаря всех остальных. Но сегодня ей удалось поставить своеобразный рекорд со своими безумными историями, сегодня она, можно сказать, шокировала даже меня – самого лояльного своего слушателя.
– И перышко это на камне… – Я скосил взгляд на землю.
– Ты меня не слушаешь! – Она нахмурилась, но скорее весело, как-то у нее так получалось. – Камень тут ни при чем, любой подойдет, главное – место. Как для магнитной стрелки на компасе. Но перышко, да, – неподвижно. Вероятно, я ошиблась.
– И они… Их семья, или как там, – одно существо? – Мне наконец удалось перевести дух. – Вот прямо много разных людей на самом деле – одно существо?!
– Очень рада, что у тебя веселое настроение. – Она не смутилась и не обиделась моему вернувшемуся насмешливому тону; казалось, ее искренняя терпеливая доброжелательность не знала пределов. – Но слава богу, этого существа пока нет рядом.
Вслед за ее взглядом я посмотрел на перышко: видимо, его неподвижность указывала на отсутствие монстра из диковатой фантазии моей четырнадцатилетней подруги.
– Но… почему именно собаки? К тому, собачка-то тут при чем?! Ее что, не жалко?
– Потому что это как волосы или ногти: если отстричь – вырастут новые! А новая рука или даже палец у тебя не вырастут.
Я ухмыльнулся. Затем кивнул. Выходило вроде складно, но всё равно безумновато.
«Черт, да ей только книжки писать», – мелькнуло у меня в голове, но вслух говорить ничего не стал.
Я долго не решался к ней подойти, хотя она мне сразу понравилась. Всегда отыскивал глазами и смотрел ей вслед. Невзирая на подколы товарищей: «Чего, Колесо, запал на тронутую?» – и дружный хохот, и мое смущение, которого, конечно же, никто не видел. Разумеется, Люда Штейнберг была странной, необычной и поэтому нравилась мне еще больше. Кстати, Колесо – это я, будем знакомы! Производная от фамилии. Ну, еще, видимо, учитывая тот факт, что я лучше всех исполнял трюки на велосипеде и у меня был первый на районе настоящий велик BMX. К тому моменту, как она рассказала мне про дурную кровь, мы недавно познакомились. Решился наконец. Случайно разговорились по дороге, и через несколько дней я уже нес ее портфель.
– Ты взял меня под защиту? – усмехнулась она.
А я покраснел. Ну а что мне было делать – признаться, что я на нее запал?! Позже, когда я уже начал понемногу доверять ее историям (увы, пришлось!), она скажет: «Хорошо, что мы появились в жизни друг у дружки», – и я решусь на следующий шаг. Я впервые ее поцелую. И сам испугаюсь, и ее реакции тоже – это был самый неопытный, неумелый и лучший поцелуй в моей жизни. Люда Штейнберг замерла, глаза сделались до густоты зелеными, а краска, наоборот, отхлынула от щек. Я решил, что она мне сейчас врежет, и уже собирался дать на попятный. Мне даже показалось, что я только что как-то гадко предал нашу дружбу. Мол, целуйся себе с девочками, которые позволяют, а не… Ее губы разлепились.
– Еще раз так сделаешь, и я тебя убью, – произнесла еле слышно. – А не сделаешь, убью прямо сейчас.
– Я… не то… прости…
Люда Штейнберг взяла меня за грудки и притянула к себе. Ее глаза закатились, и она сама поцеловала меня очень сильно и так же неумело. Мне стало мокро, и это был восторг. А потом она вся обмякла. А я стоял и не знал, куда девать руки. Пока не догадался, что надо просто взять и обнять ее. Эта весна и часть лета после седьмого класса стали лучшими за всё школьное время. С того дня мы стали упражняться в поцелуях, как исправные ученики, у которых впереди важный экзамен. Мы целовались до одури, и у нас даже появились специальные места: вот тут один короткий поцелуй, там – длинный, а вот под тополем, скрытым от всех глаз, – самый откровенный, и даже можно сильно прижиматься друг к другу. У меня появилась девчонка! И много драк и неприятностей на районе, на чем еще, к сожалению, придется остановиться.
Но в тот день, когда она впервые привела меня на перекресток дорог в Кузьминском парке и рассказала про дурную кровь, до всего этого еще было далеко.