Роман Канушкин – Канал имени Москвы. Лабиринт (страница 22)
«Уходите отсюда, пока не поздно. Прочь!» – услышал он внутри себя непререкаемой тяжести повеление, и рука, словно непроизвольно, легла на румпель, отворачивая лодку от берега. И сразу же он почувствовал, как в руку возвращается сила и вокруг становится чуть светлее, а тоска постепенно отпускает сердце.
«Нечего здесь делать, в этой темноте, страхе и ненависти», – с облегчением подумал Фёдор. Но в следующий миг до его ушей долетел слабый дрогнувший голосок девочки:
– Нет, пожалуйста, нам туда…
– Аква… – хрипло позвал Фёдор.
– Надо…
Он помедлил долю секунды и увидел, как вслед за глазами начинают угадываться сумрачные силуэты, огромная толпа, скрытая тьмой.
– Аква, – нагнулся к девочке, говорил почти шёпотом. – Ты понимаешь,
Та прижалась к нему, придвинулась вплотную и, сама не замечая, пропихнула ладошку в его руку. Ладошка показалась Фёдору ледяной. Но девочка кивнула, и голос, совсем недавно блёклый и обессиленный, будто его выжали, немного окреп:
– Помнишь, я ведь сказала, что иногда помогают мёртвые, – произнесла она.
«Не похоже, что здесь кто-то собирается нам помочь, – мелькнула мысль. – Дочь капитана Льва такая же своенравная и бесстрашная, как её отец… Но хорошо, будь пока по-твоему».
Фёдор вернул лодку на прежний курс. И эта леденящая ненависть на берегу сразу же снова сгустилась.
«Тебе ещё предстоит научиться отваге, Аква, – думал он. – И научиться отличать её от безрассудства, как научился капитан Лев. Но если ты считаешь, что нас ждут здесь некоторые ответы, хотя бы небольшая их часть, то я готов рискнуть».
– Просто путники. Идём с миром, – отозвался Фёдор. – И нам нужна помощь мёртвых.
Если понятие «гробовая тишина» действительно существует, то в следующий миг повисла именно она. Уши словно потеряли умение слышать. Лишь струйки ледяного ветерка, как щупальца, прошлись по ним и по лицу Фёдора. Он уже хотел было назвать себя и девочку, когда неожиданно, будто говорящий находился совсем рядом, скрипучий голос произнёс:
– Смотрю, тебе не занимать наглости, молодой гид.
Фёдор ждал. Щупальца ледяного дыхания отпрянули. Во тьме на берегу проявились очертания закутанной в плащ фигуры. Фонарик в бледной, как у утопленника, руке загорелся болотным огоньком, зловещая тень легла на высохшее лицо:
– А я смотрю, тебе известно обо мне, – сказал Фёдор.
– Мне много чего известно, – отозвался голос, причём так, словно между словами были пустоты, и из них веяло могильным холодом. – О тебе – что ты связал несвязываемое. Ещё больше всё запутав.
Фёдор ждал. Молчание в этом месте могло быть лучше любых слов. Наконец, стоящий на берегу подул на фонарик. И болотный огонёк угас, тьма же вокруг, напротив, начала рассеиваться. Постепенно стали проявляться… Фёдор почувствовал, как у него слегка пересохло в горле. Оказывается, закутанная в плащ фигура была окружена воинством огромных псов. Это их глаза горели в темноте. Сейчас свирепая ненависть гасла, уступая место маслянистому блеску. Но всё равно что-то жуткое, неправильное оставалось в их облике и в том, как они стояли – не взятые на привязь псы выстроились ровными колоннами, как верные солдаты.
Стоящий на берегу расхохотался и скинул за спину свой плащ. Один из псов тут же подхватил его. У Фёдора дёрнулась щека. В мёртвой морде пса проступило что-то невозможное, и… Фёдор как-то сонно усмехнулся, тряхнул головой. «Они не
Тот, кто скинул плащ, расхохотался ещё громче. Сделалось светлее, появилась возможность разглядеть его получше.
«Почему на нём этот ненормальный потрёпанный и как будто бутафорский китель? Генеральский, с аксельбантами. Галунами и шевронами? Зачем этот парик и треуголка, словно здесь ставят какой-то жутковатый любительский спектакль о временах наполеоновских войн с псами вместо гренадёров?»
Эти вопросы тоже, конечно же, были нелепыми. Потрёпанный генеральский китель оказался накинутым на тщедушное высохшее тело старика. Очень узнаваемого, только никогда прежде… Взгляд у старика был сильным и проницательным и словно до пронзительности живым. И Фёдор вдруг всё начал понимать.
«Ну, конечно! – подумал он. – Здесь, в Рождественно, находилось поместье. – Фёдор понял, кто стоит перед ним. – Здесь была их фамильная усадьба. Сюда, в свой дом, он и вернулся».
2
Несколькими часами ранее, когда Фёдор беседовал с Аквой у заградительных ворот, Ева пробудилась от ночного кошмара. Лодка стояла в тишине у Пироговского причала, лишь лёгкий ветерок и плеск волны. Девушка сделала глубокий вдох. Это надвигающееся с разных сторон удушье, от которого трясло тело и сдавливало грудь, ей просто приснилось. Как и… что? На востоке занимался рассвет, светлело небо, разрезанное яркими полосками, но с противоположной стороны, где, как поняла Ева, Пирогово переходило в Клязьминское море, ещё стояла густая тьма.
«Москва в той стороне, – подумала девушка. – Нам туда».
С вечера Петропавел объявил, что не стоит больше испытывать терпение хозяев. Взгляды окружающих действительно становились всё более мрачными, и появились монахи. Петропавел вышел встречать их без оружия. Монахи потребовали, чтоб они убирались немедленно. Но старый гид возразил, что договор был не таким и очень хорошо оплаченным, и прежде надо убедиться в безопасности озёр для судоходства.
– Тебе самое время подумать о собственной безопасности, – заявил тот, кто говорил от монахов. – Мы больше не можем её гарантировать.
Потом, словно смягчаясь, добавил:
– Блуждающий водоворот отвернул, путь свободен.
Присутствующие при споре капитаны не рискнули перечить монахам, хотя до этого увлечённо расспрашивали гидов об их путешествии.
– Я должен убедиться сам, – сказал Петропавел. – Если вода спокойна, то на восходе мы уйдём.
– Дело твоё, – нехорошо усмехнулся тот, кто говорил от монахов. – Скажу лишь, что, как заметил, Пироговское братство надело жёлтые повязки, дабы усмирить праведный гнев. И на завтрашней утрене мы ещё раз помолимся в Храме Лабиринта, чтоб лодка гидов ушла без проблем. А там уж не обессудь. Не всё в руках Возлюбленных, но всё в руках Господа.
На этом монахи удалились.
– Каков негодяй, – в сердцах обронил Петропавел. – Вздумал шантажировать.
Капитаны то ли понуро, то ли пристыженно молчали и, также не сказав больше ни слова, разошлись. Лишь один из них незаметно сунул в руки Петропавла фрагмент карты. Как позже выяснилось, там крестиком была обозначена безопасная заводь, чтоб переждать, если появится блуждающий водоворот. Но эта заводь осталась позади и в стороне, а Петропавел не хотел возвращаться.
– Выставить на ночь вооружённую охрану, – распорядился он. – По периметру. На восходе снимаемся с якоря.
Возможно, это возникшее напряжение и было причиной её ночного кошмара, думала Ева, бесшумно покинув лодку, дабы немного пройтись, прояснить голову. Её не пугали таящиеся в темноте головорезы или вооружённые религиозные фанатики, готовые напасть. Она знала, что это не так, и охрана, в общем-то, не нужна. Дело было в чём-то другом.
Что она видела? Просто дурной сон. Или… не совсем так? Ева вышла к воде. Свежий ветерок обдувал лицо. Теперь и западная часть неба начала светлеть. Она шла по искусственно насыпанной дамбе, и вдруг это удушье из сна вернулось. Девушка остановилась. Почему-то с тоской подумала об этой безопасной заводи, стыдливо отмеченной крестиком. Что-то было не так. Сон. Ночной кошмар, она видела что-то очень плохое.
Она повернула обратно. Дышать сразу же стало легче. Ева остановилась, нахмурилась. Она видела что-то очень плохое – страшное место, в котором никогда не была прежде, да только…
– Там были каменные фигуры, поддерживающие на плечах что-то очень тяжёлое, – хрипло произнесла Ева. – И…
Да, мрачные фигуры в полутьме, и что-то приближалось, неумолимо надвигалось со всех сторон, сдавливало, отчего так трудно было дышать. Сама того не замечая, Ева снова обернулась, глядя на тёмную водную даль, уходящую в сторону Москвы. Это был лишь плохой сон, а сейчас небо светлело, и тени ночного кошмара развеивались. Так что же она пытается там рассмотреть? Восход уже близок, и на восходе им уходить. Её уже звали, пора возвращаться. Сейчас она так и поступит.
Ева двинулась к лодке. И это смутное ощущение чего-то важного, упущенного из виду, стало проходить. Дыхание действительно наладилось, неприятное воспоминание о сне покидало сердце. Каменные фигуры, подумаешь?! Правда, что-то с ними было не так, но… «Там было ещё множество лучей. Каких-то тёмных лучей, которые сходились в одной точке, где фигуры…»
Ева словно наткнулась на невидимый барьер. Она вспомнила. Сон был совершенно ненормальным. Это были не лучи, не совсем, тёмная вода в каждом из них, по ней ползло, приближалось… И ощущение, что надо бежать, но не было выхода.
«Я видела во сне лабиринт», – подумала Ева. И дёрнула головой. При чём тут лабиринт? Всплыло какое-то дурацкое слово. Словечко из школьного курса. «Я видела лабиринт. Только… необычный. Он был живым. Хищным и живым. И очень не хотел, чтобы я догадалась о нём».