Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 21)
как будто на фотографии занимались тем же, чем в комнате, где эхом от ветхих стен отскакивали Танины любовные стоны.
Миха дернул головой. Пламя горело ровно. На портрете было прежнее изображение.
«Что за черт?! – уже почти успел выдавить из себя Плюша, да Джонсон его опередил.
– Миха, обернись, – прошептал он голосом, в котором слышалась паника. – Посмотри назад.
…Икс думал о японских переливающихся открытках. Картинках с голыми телками, которые, если открытку повернуть еще раз, оказывались снова одетыми в кимоно. Гейши, мать их… Но для того чтобы изображение менялось, открытку надо было двигать относительно источника света и угла зрения. Сейчас никто ничего не двигал.
«Что за фокусы?»
И все равно, двигай – не двигай, изображений было два: одета/раздета. Вкл./выкл. Тумблер. И сейчас никто ничего не двигал.
– Мать твою! – шепчет Икс.
Еще иногда фарцовщики продавали в школе объемные открытки, всяких зверюшек, собачек-котиков, святочные картинки, Рождество, но эту лабуду покупали малолетки. Ребята постарше предпочитали голых телок. А раз Иксу перепало настоящее сокровище: за модель машинки Джеймса Бонда (правда, классную – человечек «выстреливался» через люк в крыше, из бамперов выползали тараны, а из-под фар – пулеметы) он выменял у такого малолетки колоду игральных карт, только вместо привычных картинок там была жесткая порнуха. С такими офигенными телками и такими позами! Очень поучительная камасутра; честно говоря, чуть ли не по каждой карте Икс прошел свой собственный однорукий ликбез, а их было 52! Но все равно, ни на японских переливающихся открытках, ни на волшебных картах Икса изображение не было столь ЖИВЫМ.
Одета/раздета. Вкл./выкл. Тумблер.
И никто ничего не двигал.
В углу, за керосиновой лампой, Икс видит фотографию голой бабы. Большую, качественную, в дорогой рамоке. И не просто голой: баба сидит на мужике (прямо на его
И это не вкл./выкл. И не мерцание фитилька. Но тогда что?
Время, когда Икс с удивленно-праздным любопытством рассматривал движущиеся картинки, подошло к концу.
Картинок было больше, намного больше: баба трясла головой, кусала собственные губы, а потом водила по ним языком, хватала себя за сиськи и пялилась на Икса. Картинок было больше – целое кино.
Икс чувствует, как по лбу, обдуваемая свежим ветерком, скатывается капелька пота.
«Я пропал! – мелькает в голове у Икса. – У меня глюки».
Иногда баба на фотке останавливалась, выгибала спину, терлась о мужика задницей, совершая круговые движения, а потом все начиналось по новой,
с тем же ритмом и той же скоростью, что настоящая, живая парочка в комнате. Мультфильм копировал их движения, повторял след в след. Баба проделывала с мужиком то же, что и Таня с борцом.
Холодная скользкая крыса, паника зашевелилась в темном уголке души Икса.
«Что это? Что со мной?! Что за херня? Наркотик? Газ? Я надышался какой-то хрени… Глюки? Мне плохо? Я умираю?! – Икс после паузы, показавшейся кошмарной вечностью, делает выдох, и дробь вопросов перестает стучать в его висках, сменяясь вялой догадкой. – Суки… Они знают, что мы здесь, смотрим, и решили поиздеваться, пустили какой-то газ. Или устроили другую херню. Вот суки… Или, – Икс готов допустить и такое, – я настолько запал на Таню, что глюки начались у меня. Вот суки…»
«Но что это?!»
Икс для верности ухватился за трубу водостока.
Не было никакой бабы. Не то что скачущей на мужике, а вообще никакой голой бабы! Никаких мультфильмов.
Был лишь портрет. Отлично выполненный портрет. И на нем любимая Михина актриса. Икс вдруг понял, почему Миха считал ее прекрасной.
Водосточная труба, на которой повис забывший обо всем на свете Икс, не выдержала и начала отваливаться. Сначала с жалобным скрипом, потом с грохотом.
«Вот суки!», – успел подумать Икс, падая вместе с трубой вниз навстречу боли, которая уже совсем скоро огненным цветком распустится в его правой ягодице.
Внизу Икса ждали. Молча. Чтобы броситься на него. И только грохот падающей трубы заставил их нарушить молчание.
Миха обернулся. Сначала не понял, о чем это Джонсон. Деревья и кустарник росли близко от дома, между причудливо искривленными стволами клубилась лишь густая тьма. Но тут он различил… Во второй раз за сегодняшний вечер у Плюши похолодели колени. Их было несколько, черных силуэтов; почти сливаясь с зарослями, они стояли на равном расстоянии друг от друга и молчали.
Ледяной ветерок подул в лицо Михи.
Детские страхи мгновенно вернулись; Плюша почувствовал, что воля оставляет его, ноги разом потяжелели, а горло высохло. Там, во тьме, было то, чего он, оказывается, ждал всегда: словно сгустки ночи, они окружили дом, и глаза их тускло горели зеленым болотным огнем.
Миха тяжело сглотнул, на губах остался лишь металлический вкус кошмара:
«Что это? – повторно пропищал в голове панический голосок. – Что с ними?»
«Ладно, прекрати, чего ты так перепугался? – Тут же попытался урезонить его более спокойный голос. – Это всего лишь собаки. Просто кутанские собаки».
«Но почему они молчат?»
– Почему они так себя ведут? – быстро шепчет Джонсон, и это выводит Миху из ступора.
– Не знаю, – честно признается он. Разлепить губы оказалось непросто.
– Ты же говорил, они не опасны! – настаивает Джонсон, а Миха думает: что, кроме паники и страха, он сейчас услышал? Обвинение? Укоризну? Миха не знает. Возможно, и Джонсон тоже. Наверное, это требование ребенка немедленно вернуть мир в прежнее нормальное состояние. И еще понимание, что это требование не удовлетворят. Теперь ты сам. Только ты сам, если попытаешься.
– Не знаю, – говорит Миха. – Может, взбесились.
Отлично. Успокоил. Трус.
– Я к тому, – Плюша пытается выправить ситуацию, – бабка их, наверное, подкармливает, вот они и болтаются тут.
– Они не болтаются!
Да, черт побери, это правда. Но что тут поделаешь?
На тропинке, по которой они пришли, стоит ближайшая к ним собака, и Миха понимает, что до нее не больше двадцати метров. У страха глаза велики, но Плюше кажется, что именно эта беспощадная сука (Миха откуда-то знает, что это именно сука) здесь самая крупная, именно ее глаза сейчас наливаются кровью, именно она…
Михе уже не отведено времени на вопросы.
Со стороны моря приходит жалобный стон. Потом протяжно и тоскливо, как металлом по стеклу, заскрипело, ухнуло, переросло в грохот. Оба мальчика быстро переглядываются. И хоть в подобной ситуации не может быть ничего смешного, мгновенная истеричная улыбка растягивает их губы – это, конечно же, Икс выкинул очередной фортель. Икс с его чудесной удачей, кажется, грохнулся вниз, прихватив с собой кусок стены.
И собаки кинулись. С лаем, перебивая друг друга. Словно их включили. Лишь мгновением позже оцепеневшие от ужаса мальчики поняли, что произошло. Все собаки бросились туда, за дом, на грохот, где с водосточной трубой в руках так неудачно приземлился Икс. Ею, трубой, он, кстати, и будет отбиваться.
Но один зверь остался. Самая крупная, ближайшая к ним собака. «Беспощадная сука» в версии Плюши.
Миха видит жуткую картину: собака оскаливает пасть, даже неверного света, то ли лунного, то ли от окон, хватает, чтобы различить блеснувшую жилу слюны и изогнутые клыки; собака готова к прыжку, она мягко приседает на передние лапы, отталкивается задними, ее косматая морда припадает к земле, и вот она устремляется ввысь… И заходится в неистовом лае. В самой верхней точке что-то с силой дергает ее, собака рушится на землю, неуклюже поджав хвост. В бешеной ярости вскакивает, чтобы повторить попытку, и снова что-то ее одергивает.
Где-то слышатся вопли и ругань отбивающегося Икса, грубая брань борца и обещание «содрать с сынков кожу живьем», а Беспощадная Сука предпринимает еще одну попытку броситься на мальчиков и снова с тем же результатом – неведомая сила сдерживает ее. На секунду, в каком-то нелепом, обиженном замешательстве, собака даже замолкает.
– Она на привязи, – говорит Джонсон сухим голосом, будто боится поверить такому счастью.
– Наверное, – неуверенно соглашается Плюша.
(Позже он поймет причину неуверенности – они пришли по этой тропинке, и никаких собак на привязи здесь не было, но сейчас ему не до анализа своих эмоций.)
Грозный рык нарастает, переходит в остервенелый лай, собака кидается на них, блондинка-монстр с пенной пастью, чудовище, которое хочет их растерзать. Как в полусне Плюша слышит звук распахиваемых окон, и до них доходит ворчливый речитатив Мамы Мии:
– Фу, Шамхат! Фу! Нельзя. Мама Мия…
Собака, поскуливая, садится, не сводя с мальчиков налитых кровью глаз, пытается рычать.
– Нельзя, Шамхат, фу!
Словно не находя себе места, собака начинает топтаться, вертится вокруг собственного хвоста и покорно ложится, переминаясь передними лапами. Мальчики видят, как Икс и Будда уже несутся прямо через заросли, несутся как ошалелые. Лай не утихает, но теперь это не важно.