Роман Канушкин – Дети Робинзона Крузо (страница 17)
– Знаю, – кивнул Будда. – Пойдем, скажешь мне все еще раз по дороге.
Вторичное появление Будды на свае вызвало неподдельный интерес: надо же, московский умник решился на повтор! У кого-то в глазах любопытствующий огонек приобрел слегка кровожадный оттенок – закончиться подобное зрелище могло чем угодно.
– Послушай, – Плюша хотел, чтобы его голос звучал как можно внятней и спокойней. – Думай о прыжке… Только о прыжке. Тело сгруппировано, ноги сведены вместе. Ты летишь. Ты входишь в воду… Думай. А теперь ты вытянутая струна. Пружина… Начинаешь падать вниз. Ровно. И когда угол между тобой и водой станет примерно сорок пять градусов, просто оттолкнись от края ногами. Просто толкнись. И лети. Доверься прыжку. И воде.
Будда замер. А потом его тело повторило все, о чем рассказывал Миха. Это невероятно – до мельчайших деталей. Именно прыжок Будды позже помог Плюше понять, как легендарные полководцы древности выигрывали сражения еще до начала битвы. Или проигрывали их. А тогда получился один из самых красивых прыжков за день – Будда вошел в воду ровно, почти без брызг.
Михе показалось, что стало как будто тише. Потом кто-то присвистнул:
– Неплохо для москвича.
Будда вынырнул довольный, улыбающийся. Миха сделал ему два кулака с поднятыми вверх большими пальцами – во! – и Будда моргнул в ответ.
– А вы что думаете! – весело вскричал Джонсон. – С лохами дело имеете?!
И с разбегу неуклюжей бомбочкой полетел в воду. Все рассмеялись. Джонсон был веселый, его полюбили сразу; ему не было необходимости доказывать что-либо ни себе, ни другим. Общее веселье достигло апогея, когда до Михи дошел голос: «Эй, смотрите, москвич-то чудит…»
Миха обернулся: Будда забрался на фонарный столб над самой высокой сваей, что увеличивало высоту прыжка еще метров на пять.
– Слезай оттуда на хрен, расшибешься! – произнес тот же голос.
– Будда, совсем рехнулся?! – это уже Икс.
– Э-э… слезай, дело нешуточное…
– Там стоять негде… сорвешься, можно об сваю башкой… и капец!
Миха подошел к фонарному столбу:
– Ты чего, с ума сошел?!
– Не беспокойтесь, – Будда держался рукой за изгиб фонаря, одна его нога с трудом умещалась на крохотном ржавом приступочке – петле для накидной лестницы, другая болталась в воздухе. – Ща-а, только пристрою вторую ногу…
У Плюши все внутри похолодело: Будда мог сорваться в любой момент – все эти полуржавые железные сооружения в порту обветшали от времени и были крайне ненадежны. Сердце Плюши заколотилось с необычайной силой, как это уже было с ним однажды… когда? Четыре года назад? Вон он срывается, свая, и голова о сваю… Миха крепко сжал кулаки, выдохнул, – он уже не перепуганный ребенок, – и проговорил ровным спокойным голосом:
– Будда, не валяй дурака! Это очень опасно.
А Будда смотрел вниз, глаза его были широко раскрыты и стали темными и далекими, как отражающаяся в них темная неспокойная вода; в глазах мальчика застыл металлический лик абсолютного страха.
– Я… сейчас… схожу… за лестницей, – Миха старался четко интонировать каждое слово. – Спокойно. Не двигайся.
Сгустившаяся под ними тишина стала липкой, почти физически ощутимой.
А потом произошло что-то странное. Будда улыбнулся и поглядел не на воду, а куда-то вдаль, и страха больше не было.
– Не беспокойтесь. Теперь я умею летать.
Тишину, вернув все звуки, разрезал пароходный гудок.
– Он че, обкурился? – спросил кто-то с истерическим смешком. – Летун!..
– Слышь… – кто-то другой попытался урезонить то ли Будду, то ли говорившего, – тут не до шуток!
– Не будь придурком, слезь! Мы тебя подстрахуем.
Но Миха почему-то знал, что Будда уже не ответит. Он взглянул на него, и тут случилась вторая странность: голоса вновь куда-то удалились, и Плюша с удивлением обнаружил, что он, по-детски зажав кулачки со скрещенными пальцами, наверное, молится. В первый раз в жизни. Чтобы все кончилось хорошо. Что он теперь находится там, рядом с Буддой, на крохотном приступочке, и молится. Потому что Будда
И за секунду до того, как пристроить на приступок вторую ногу, Будда сказал:
– Миха, спасибо!
И толкнулся. И полетел. Только тогда Плюша позволил себе на короткий миг зажмуриться. А когда открыл глаза, увидел Будду. Увидел мальчика, застывшего в самом красивом прыжке, исполненном когда-либо в этом порту. Потому что тело Будды косой ласточкой перечеркнуло солнце – так уж вышло. Так уж вышло, что на короткий миг солнце одарило его сияющим ореолом.
Это был взрыв.
Все кричали, свистели и аплодировали, как на лучшем в мире цирковом представлении. Помогали Будде выбраться из воды, хлопали по плечам, выражая восторг и респект.
– Чертов придурок! – негромко хмыкнул Миха.
– Да, это было круто! – согласился Джонсон. – Знаешь, как в кино… Я горжусь, что он наш друг.
– Ну ты даешь! – Икс с уважением глядел на приближающегося Будду.
– Я теперь прыгну оттуда, когда вернемся в Москву! – возбужденно закричал Будда.
– Откуда? – Джонсон потер нос. – В смысле… с Крымского, что ль?
– Да.
– Ну-ну.
– Точно: совсем рехнулся, – снова хмыкнул Миха.
А потом их с Буддой взгляды встретились, и оба рассмеялись. Оба были счастливы в ту минуту.
В тени портовых акаций, спасаясь от нестерпимого солнца, лежали собаки, огромные волкодавы. Вот кто-то прошел мимо, и собаки лениво завиляли обрубками хвостов. Все, кроме одной. Та, замерев нелепым каменным изваянием, оставалась неподвижной. И не сводила мутных, налитых кровью глаз с мальчиков, играющих на причале.
Миха вдруг обернулся, рассеяно посмотрел по сторонам и ничего не увидел. Лишь холодок зябкой волной пробежал по спине. Но в этот радостный солнечный день Миха отмахнулся от него – к чему какие-то тревоги, когда так все хорошо?
Собака лежала неподвижно. И если бы кто-то, к примеру, сам Миха, захотел вглядеться в непроницаемую морду зверя, он увидел бы, как совсем чуть-чуть подрагивала верхняя губа волкодава, обнажая изогнутый страшный желтый клык.
Собака продолжала смотреть. Время жатвы приближалось.
11. Кутанские собаки
Идея сделать поджиги – самодельное огнестрельное оружие – пришла им в голову, когда «выслеживание» Тани, городской блудницы, привело их к дому Мамы Мии, и Икса покусали собаки.
Тем летом неприятности сыпались на Икса как из рога изобилия. В первый же день, несмотря на увещевания Михи, он сгорел на солнце. Советская система, запустившая человека в космос, не разменивалась на такие мелочи, как производство солнечных кремов и масел. И человек сгорел. Стал красным, как свежесваренный рак. Спасать Икса пришлось, обмазывая его густым слоем кислого молока. Как же он вонял!.. Затем на пляже у Икса украли одежду, любимую майку с индейским вождем в полном оперении, привезенную Джонсоном из ГДР и подаренную ему на день рождения. В довершение ко всему Икса покусали кутанские собаки, и ему пришлось делать 40 уколов от бешенства. Единственное, что успокаивало, – уколы были несовместимы с алкоголем, и Иксу пришлось отказаться от идеи выпить портвейна с какими-то местными ханурями.
– Ну вот, хоть от этого вздора его не придется отговаривать, – подвел итог Миха.
– Не, блин, если в этом году на землю упадет метеорит, – злился Джонсон по большей части из-за майки, – он грохнет по башке именно Икса. Лучше б я ее себе оставил. А Икса пристрелил.
Икс вышел из медпункта и процедил сквозь зубы:
– Из-за этой суки у меня теперь и пузо, и жопа болят.
Мальчики весело переглянулись:
– Ты про Таню? – поинтересовался Миха, – Или… Маму Мию?
– Про обеих! – отрезал Икс.
Миха промолчал. В общем-то, смешного мало. В домике Мамы Мии случилось еще кое-что, и Буда видел там не только утонувшую девочку. Но… Миха дернул головой и сделал странный жест рукой, словно отмахиваясь от чего-то.
– Спалить там все на хер! – предложил Икс. – Только фотку эту вашу забрать, и спалить!
Миха кисло усмехнулся: нехорошо, конечно, скрывать что-то от друзей, но, с другой стороны, как им скажешь?! Особенно Иксу.
– Мы должны вернуться, – проговорил Будда. – Только теперь вооруженными.
– Знаю – значит, вооружен? – иронично поинтересовался Джонсон, наверное, намекая на повышенную склонность Будды к метафорам.
– Не-а, – Будда покачал головой. – Мы сделаем настоящее оружие. По крайней мере от собак.
И снова Миха почувствовал волну холода в спине, как тогда в порту. Собаки – не самая грозная опасность, поджидающая их в немецком домике. Повисло молчание. Множество вопросов витало в воздухе, но никто не решался сформулировать главный. Миха зябко передернул плечами, посмотрел на Будду и наконец сказал: