Роман Голованов – Батюшка Ипполит (страница 37)

«Откуда Вы можете знать кто я, Вы меня первый раз в жизни видите, что Вы сразу ярлыки раздаете, что у Вас манера такая, я вообще не по этому вопросу!» А он мне говорит:

«А у монахов вот здесь крестики светятся» — показывает на лоб и смеется. Может быть, это шутка, но она меня потрясла, как контузия.

Я ушла в келью, и следом, буквально минут через пятнадцать, в наш домик пришла женщина, которую я не знала тогда. Это Наталья Федоровна Носова, которая уже была на тот момент духовным чадом старца Ипполита, и уже послушалась, выполняла благословения именно в отношении создания монастырей в Осетии. И она говорит: «Кто здесь Наташа-режиссер? Я только что от старца, ты же моя дорогая, я была у Батюшки, он сказал: ты знаешь, Наталья к нам приехала, Наташа-режиссер, Аланская игуменья!» — «Какая Аланская игуменья?» — «Ну, Наташа-режиссер — это Аланская игуменья!» Слова «игуменья» в моем лексиконе не было, я о монашестве вообще ничего не знала. В этот первый приезд я отпустила съемочную группу, так ничего и не сняв, а сама осталась на месяц в Рыльске. Но сначала я хотела бежать, просто было такое желание, думала, секта какая-то. И тут у меня температура под сорок. На второй день мне девочки говорят: «Ты все равно подойди к Батюшке, так чтобы он за тебя помолился». Я пошла, говорю: «Батюшка, что-то плохо мне». А он мне так говорит: «Матушка, ну ты же перетрудилась, ты же на лугу перетрудилась!»

Луг в Рыльске — это как бы особое место, такое мистическое. Ничего я, конечно, не перетрудилась, я до него просто дошла и обратно вернулась. Ну вот, видимо, болезнь была попущена, чтобы какие-то мои такие страсти перегорели. И я так проболев неделю, наконец вновь пошла к нему, в надежде, что на этот раз он отпустит меня домой. На луг мне после болезни не хотелось, но я смирилась с тем, что пожить в монастыре нужно.

Говорю Старцу: «Батюшка, болею я все еще, вроде мне лучше, но я еще болею». А он говорит: «А справка у тебя есть?» — «Какая справка?» — «От врача, а то может, ты сачкуешь?» Я думаю: «Бюрократ какой-то этот старец, что это вообще непонятное!..» Но когда вышла от него, у меня была такая легкость, никакого следа ни от температуры, ни от болезни, ничего. Было чувство, что можно разбежаться и полететь над Сеймом.

Знаете, что происходило с большинством из нас, кто туда приезжал: мы расставались с духовным сиротством. Мы, даже сами того не понимая, что-то искали, приезжали туда и понимали, что обретали отца — Отца Небесного, Господа, но через нашего старца земного. И это трудно переоценить, потому что ты расстаешься с чувством незащищенности, расстаешься с чувством неправильности или бессмысленности твоей жизни, неопределенностью какой-то. Ты определяешься настолько, насколько это вообще возможно человеку. И дальше скорбь, болезнь, война, труд, боль воспринимаются не как безысходность, а как единственная возможность прийти ко спасению. А радость, любовь, добро, дружба приобретают совершенно иной, наполненный благодатью смысл. И все это через пример Батюшки, через ощущения, что переживали мы, соприкоснувшись с человеком святой жизни. Вы знаете, он не проповедовал словом, он просто любил Бога и людей, и дела его были движимы этим чувством. И поэтому уезжать от Батюшки было всегда очень трудно.

Я уезжала вся зареванная, было чувство, как будто меня снова вынимают из утробы матери. И стали бросаться в глаза некоторые вещи в миру: громкая музыка, накрашенные женщины. Наверное, в монастыре привыкаешь к естественной красоте людей. Душа моя стала томиться, тяжело стало и на работу ходить. Больше хотелось дарить ласку и любовь родным близким людям. Что-то начало меняться в душе. Летом я приехала в Рыльск и прожила три месяца на послушании у батюшки, мы общались с ним на какие-то там темы разные, не так много, как хотелось бы, но это самые драгоценные жемчужины моих воспоминаний о нем. Батюшка всегда шутил надо мной: «Наша актриса приехала!» И я так показательно «обижалась», говорила: «Батюшка, я режиссер, я не актриса!» А он отвечает: «Актриса» — и сейчас, когда мы ставим с нашими детьми спектакли, я понимаю, что я актриса, конечно. Лето заканчивалось, и меня стали искать там прихожанки:

«Беги скорее, старец тебя ищет!» И когда я зашла к Батюшке, он вынес мне что-то из алтаря. «Ну, ты приняла решение?» Я говорю:

«О монашестве что ли, батюшка?» Он говорит: «Да». — «Да, конечно, да какие проблемы, батюшка!» — Я же думала, лет в шестьдесят когда-нибудь это со мной все-таки случится.

Он мне подарил тогда икону Воскресения Господня, на обороте была Голгофа, и сказал, что это его благословение мне на монашеский путь. Я уехала домой, и буквально через два месяца мне позвонил келейник старца, отец Иоаким, и сказал, что Батюшка меня вызывает, нужно срочно ехать в Рыльск.

Вначале меня это напугало, потому что мне казалось, что это может быть связано как-то с моими родными, что может быть, что-то произойдет. Больше 1600 километров до Рыльска, и я никак не могла выехать. Вдруг стало плохо моему отцу. Он был очень крепким мужчиной, летчик военный. Ночью случился приступ сердечный. Я каким-то образом его дотащила до кровати и побежала мерить давление: 220 и выше, я уже даже не смотрела, сколько. Пытаюсь вызвать «скорую», «скорая» обещает приехать только через полтора часа.

Звоню сестре, сестра говорит: я выеду, как только смогу, такси тогда не было. И я, сделав ему укол, дав таблетку и опустив его ноги в горячую воду (это все, что я умела на тот момент), побежала к святому углу.

У меня была икона Феодоровской Божией Матери, приложенная к чудотворной, я перед ней упала на колени. Отец был некрещеным, и я взмолилась о том, чтобы мой папа не умер некрещеным. И, хотя я ни разу не мистик, но до сегодняшнего дня убеждена, что Матерь Божия с иконы мне улыбнулась, и я внутри своего сердца почувствовала, что все будет хорошо. «Скорая» приехала через десять минут, у папы ничего серьезного не нашли. И я как-то сразу собралась и уехала в Рыльск. Больше я домой не вернулась. А незадолго до этого мне снился сон, словно приезжаю в Рыльск, ко мне навстречу выходит старец, я делаю ему земной поклон, он целует меня в лоб, берет за руку, ведет в какую-то комнату и дарит мне белую рубаху с крестом. Я спрашиваю: «Что это, Батюшка?» Он отвечает: «Это принадлежало мне, теперь это будет твоим». Только спустя время я узнала, что это срачица — рубаха, в которой постригают монахов.

Интересно, что когда я приехала в Рыльск, то все повторилось в реальности, кроме рубахи. Рубаха тоже стала реальным постригом. То есть он меня встретил, я сделала земной поклон, он поцеловал меня в лоб, мы пошли в нижний храм, где он мне торжественно объявил, что мне надо ехать в женский монастырь в Гнеушево. Мне не хотелось, и лицо это выдало. И ведь главное уговаривала себя все выполнить, потому что я Матери Божией обещала, лишь бы папа не умер некрещеным. А Старец спрашивает: «А что такое?» Я говорю: «Батюшка, хоть туалеты мыть, но только возле Вас!» И он как-то расстроился: «А что, опять на лужок?». Я ушла в полной растерянности. Позже приехал казначей монастыря, отец Иоаким, и хорошенько отругал меня. Сказал: «Что вы, осетины, сюда ездите, батюшку доводите, что вы свою волю творите! Вот вы приезжаете, он вам говорит волю Божию, а вы свою творите, что вы его мучаете!» Правильно все сказал. Ночью я себя мысленно отругала, покаялась, одумалась, еле утра дождалась, пошла и сказала:

«Батюшка, в морг — значит в морг. Куда надо ехать? В Гнеушево — значит в Гнеушево». Он разулыбался, говорит: «Матушка, ну ничего, Вы же пока не знаете, как, что, куда. Не знаете расстановку сил, где ангелы, где бесы. Вы собирайтесь, поедете на сборы, в Москву». Еще лучше! Это знаете, как уровень: или откатываешься, или перепрыгиваешь, или проходишь. Но перечить я уже не стала. Одной ночи с муками совести вполне хватило. Так я оказалась в Москве.

Здесь я каждый день боролась со своей гордыней. У меня два высших образования, я заканчивала аспирантуру, что я здесь делаю — вообще какие сборы, какая кружка! Ну, потом помолишься, на других сестер посмотришь. Хорошая была проверка на честность, на выносливость, на послушание. Один раз нас забрали в милицию. Нам навстречу выходит такой развязный капитан, знаете, жует жвачку, и я думаю: этот точно не пожалеет. А он так смотрел, смотрел на нас, потом повернулся и говорит дежурному: «Я не буду их оформлять!» А ему из окошка удивленно отвечают: «Почему?» Он говорит: «А я верующий». Повернулся и ушел. Я тогда подумала, что правда, как мы часто ошибаемся, когда по внешнему виду судим о людях.

Нас было девять женщин, мы жили на монастырской квартире, это была полуторка.

И в основном мы там молились, ночевали, а так мы ходили на послушание. Это хорошая школа для тех, кто хочет идти в монастырь.

Шесть месяцев мы несли там послушание. А на Пасху рванули в Рыльск без разрешения. Так захотелось в родной монастырь. И когда приехали, батюшка меня вызвал и стал говорить, что мы с сестрами не посрамили Рыльский монастырь в Москве, но пришло время и нужно ехать основывать женский монастырь в Осетии.

Это уже 2002 год, май. Московские друзья дали мне фотокамеру цифровую, тогда большая редкость была, и я во время службы щелкала отца Ипполита, батюшка в какой-то момент недовольно говорит: «Кто меня все время (вспышка ему мешала) фотографирует?» Я говорю: «Батюшка, это я, я!» Ну я в мирской одежде, еще не монахиня. А он заулыбался и говорит: «Аааа, игуменья Аланская, как будет по-осетински «Христос Воскресе?» Я растерялась. И вдруг он на весь храм произнес по-осетински «Чырысти райгас!» На фотографии видно, что у него слезы в глазах стоят. И потом уже мы так вот с духовными чадами старца говорили и думали, что он прощался с нами — это была последняя Пасха, а мы, конечно, ничего не поняли.