Роман Глушков – Головы на копьях (страница 22)

Работы Баррелию тоже хватало. Он колол и отбрасывал тварей не меньше, чем остальные. Наверное, для него это было рутиной и не слишком отличалось от какого-нибудь рытья земли: вонзил копье во вражью тушу, выдернул копье, спихнул тушу вниз, вонзил копье в следующую тушу, выдернул и так далее. С той лишь разницей, что землекопы могли всегда устроить себе передышку, а Баррелий и его соратники – нет.

Не то, что остановка, даже промедление было для них сейчас равносильно смерти, ибо натиск криджей не ослабевал. А вот сами копейщики слабели. Щиты трещали и ломались под ударами тварей, да и борта повозок грозили долго не выдержать. У наемников имелась вторая линия защиты – они могли соскочить с повозок и занять оборону за ними. Но эта линия была не такой надежной, как первая. По ту сторону уже вырос большой вал из дохлых криджей, который помогал стае штурмовать укрепление.

Все были неотлучно заняты кровавой работой. Лишь я один стоял без дела возле привязанных к поваленному дереву лошадей. В руках у меня был палаш, вот только не знаю, зачем. Любой кридж мог убить меня одним взмахом своей окостенелой ручищи. И все-таки с палашом мне было малость поспокойнее – как-никак, а ван Бьер сумел привить мне любовь к оружию, а также привычку всегда держать его наготове.

Мне было бы еще спокойнее, забейся я под повозку или заройся в землю. Но, как назло, под повозками было сейчас куда опаснее, чем здесь. А зарывание отняло бы у меня уйму времени и усилий. Да и что оно мне дало бы? Я же все равно не умел дышать под землей.

Меня не терзали угрызения совести от того, что все воюют, а я топчусь в сторонке, ибо не дорос я еще до ратных подвигов. Не мешаться под ногами – такова была моя текущая боевая задача. И пока я с нею справлялся несмотря на то, что от страха у меня стучали зубы и тряслись коленки.

И все-таки то, чего я боялся до усрачки, свершилось – мне пришлось превратиться из зрителя в участника битвы. И пустить в ход оружие, так как враг не оставил мне иного выбора…

Глава 13

Все случилось очень быстро, безо всякого вступления и намеков. Вот я стою и испуганно озираюсь по сторонам, а через миг уже сражаюсь. И не понарошку, а по-взрослому – не на жизнь, а насмерть! Ну а как иначе, если топтание на месте вдруг стало для меня смертельно опасным?

В сравнении с другими криджами тот, что атаковал меня, был очень маленьким – всего на полголовы выше, чем я. Наверное, это тоже был ребенок – Баррелий ведь сказал, что стая криджей выходит на войну полностью, до последней твари. Однако сей ребенок был вооружен не хуже взрослых и имел на руках такие же остроконечные зазубренные наросты. Разве что небольшие – соразмерно его габаритам.

Он проник в укрепление, поднырнув под одну из повозок. Сразу после того, как в ту же брешь уволокли Пиявку, защищавшего ее с копьем. Это случилось на моих глазах. Сначала его сбила с ног мелькнувшая из-под повозки, уродливая ручища. А затем два костяных клинка вонзились наемнику в бедра и утащили его так, как мясники таскают крючьями говяжьи туши. Крик Пиявки потонул в реве битвы, и лишь оброненное им копье напоминало о том, что мгновение назад он был здесь.

Если бы я сейчас глядел в другую сторону, тут-то мне и настал бы конец. Но я таращился вслед исчезнувшему Пиявке и не проморгал, когда из-под той же повозки выскочил мелкий кридж. Несмотря на свои размеры, он тоже жаждал убивать людей. А поскольку первым ему на пути попался я, мною он и решил открыть свой боевой счет.

Отродье издало мерзкий звук – это было еще завывание, а «детское» повизгивание, – и бросилось ко мне, выставив вперед костяные клинки. Заорав от испуга, я попятился, но тут же запнулся о валявшийся позади камень. И грохнулся на спину, каким-то чудом не выронив палаш.

Угроза была настолько близка, что всю оторопь с меня как рукой сняло. Осознание того, что в меня вонзятся сразу два клинка, встряхнуло меня, словно пощечина. И заставило бороться за жизнь изо всех сил.

Лежа на спине, я не мог нормально сопротивляться. Зато тварь имела надо мной все преимущества. Все, что я смог, это несколько раз ткнул палашом в ее сторону, надеясь ее отпугнуть. Пусть ненадолго – чтобы только успеть подняться на ноги.

Наверное, со стороны мое судорожное тыканье клинком выглядело смешно. И тем не менее оно меня выручило.

Видимо, я казался криджу лакомой и легкой добычей. Поэтому он бежал ко мне так быстро, что не заметил, как я начал огрызаться. И напоролся на острие моего меча. Жаль, напоролся не смертельно, а лишь уколол живот и тут же отскочил назад. Но это было больно – повизгивание отродья сразу же сменилось истошным верещанием. Кридж замахал руками, явно испугавшись новых уколов и пытаясь не дать мне приблизиться.

Впрочем, на контратаку мне духу уже не хватило. Подскочив с земли, я нацелил на гадину палаш и начал раз за разом красноречиво пронзать им воздух. Дескать, не подходи, а не то получишь еще! Верещащая гадина делала то же самое – подскакивала на месте и тыкала в мою сторону наростами.

С трудом верилось, что мне – мальчишке! – удалось напугать криджа, даром что тот тоже был ребенком. И я бы согласился, оставь он меня в покое и отыщи себе другую жертву. Например, Ярбора. Почему бы тебе, гаденыш, не напасть на него? Наверняка твои взрослые сородичи оценят такую храбрость, а на моей смерти почет и славу не заслужишь…

Грозя твари палашом, я озирался по сторонам в надежде, что кто-нибудь это заметит и придет мне на выручку. Но как назло все мои соратники были заняты своими врагами и не смотрели на меня. Трескучий сцепился аж с двумя криджами и едва успевал отражать их удары. А Шемниц, Бурдюк и Гириус прижали повозке раненого монстра и пытались втроем его одолеть. Что у них плохо получалось, так как монстр яростно отбивался.

– Пошел прочь! – проорал я настырному гаденышу. – Пошел, а не то хуже будет!

И он пошел. Только не прочь, а в новое наступление.

Не желая больше падать, я решил не пятиться, а уклоняться вправо или влево. Вроде бы получалось. Не так виртуозно, как у ван Бьера, но все-таки. Вот только безглазая тварь все равно чуяла, куда я отскочил. И продолжала меня преследовать, молотя по воздуху своими наростами.

После того, как кридж несколько раз стукнул по палашу, я смекнул, что он хочет меня обезоружить. И это могло произойти, так как бил он резко и мощно. Неподалеку от нас храпели, ржали и метались на привязях испуганные лошади. Их я тоже побаивался, но, разумеется, не так, как монстра. По крайней мере, лошадям моя смерть была не нужна, а он только этого и добивался.

Мы с гаденышем продолжали кружить то в одну сторону, то в другую. Почему он не атаковал меня более напористее, трудно сказать. Возможно, он был еще очень молод и это был предел его сил. Также не исключено, что, напоровшись на палаш, он впервые в жизни почувствовал настоящую боль и боялся пережить ее снова. Но Гном бы с ним, с криджем – а со мной-то что такое? Почему я не мог его атаковать? Ведь у меня в руках было оружие, способное протыкать вражью шкуру!

Я не нападал, потому что боялся угодить под мельтешащие костяные клинки. Это был естественный страх, и перебороть его не получалось. Он сковывал меня, и я не мог, презрев его, броситься на врага. Я не забыл боевые приемы, что показывал мне ван Бьер – просто мои руки не желали их выполнять. Да и ноги лишь переносили меня с места на место, но стоило лишь мне подумать об атаке, как они отказывались мне повиноваться.

Глядя, как сражаются кригариец и наемники, я думал, что наступать на противника – это несложно. Что ж, вероятно, для них все так и было. Но для меня эта задача оказалась непосильной даже несмотря на то, что наши с тварью силы были почти равны.

Эта беготня больше смахивала на дуракаваляние, чем на бой. И все же кридж медленно, но уверенно брал надо мной верх. Все чаще ее клинки проносились в опасной близости от моего лица. И каждый раз при этом внутри меня все коченело от осознания, что я вновь едва не лишился головы.

Кридж, будто собака, чуял исходящий от меня запах страха и усиливал натиск. А я, отпрыгивая от него, чуял, что выдыхаюсь. Баррелий учил меня: дыхание в бою необходимо контролировать. Поэтому я старался дышать спокойно и размеренно. Увы, тщетно. Страх сдавливал мне грудь, а судорожные метания постоянно выбивали из ритма.

Чего нельзя сказать о гаденыше. Я не замечал, чтобы он хоть сколько-нибудь уставал. Набросившись на меня вначале, он так и продолжал гоняться за мной, словно привязанный. И отвязаться от него было выше моих иссякающих сил.

В общем, долго ли, коротко ли, но мое терпение лопнуло и я сдался. И, повернувшись к противнику спиной, бросился наутек. Но не на открытое пространство, где кридж меня нагнал бы, а к лошадям. Пускай они, как и я, тоже испуганно метались, но и они же могли стать для гаденыша помехой. Тогда как я, прошмыгнув между ними, смогу от него оторваться. А потом добегу до наемников, чьи копья его уж точно остановят.

То, что кридж может убить лошадей, меня не волновало – сейчас я думал только о себе и о своей шкуре.

Я могу заявить, что вовсе не убегал от монстра, а проявил смекалку и заманил его в ловушку, но это будет вранье. Ничего подобного у меня и в мыслях не было. Просто совпало так, что спасая свою жизнь, я невольно отнял жизнь у своего врага. Которого убил вовсе не я, а собственная глупость.