Роман Елиава – Тульский детектив (страница 22)

– Мне кажется, Маша, у меня никогда не было такого дела, по крайней мере, давно, – ответил Столбов.

– Не верю я, что твой Ваня преступник, не похож.

– Не похож. И интуиция моя супротив этого. Но всё говорит за то, что они сговорились с Торотынским.

– Как жаль.

– И мне.

Утром Илья Петрович открыл глаза, и первая его мысль была: «конюх». Почему его не было ни в день убийства, ни во время расследования? Это единственный человек с кем они так и не смогли переговорить. Через полчаса пристав сидел на коне.

– Не рано на службу? – спросила хозяйка.

– Я в «Родники». Может, это и пустое уже, но нужно довести всё до конца.

В имении он сразу наткнулся на садовника.

– Игнатьевич, а где Людмила Павловна?

– Так она на завод спозаранку подалась, вернется теперь, поди, только к вечеру.

– А что ваш конюх то, вернулся из Москвы?

– Федька то? Да, возвернулся недавно. Позвать что ль?

– Да. Вон в беседке с ним поговорю.

– Давайте коня, поставлю пока в конюшню и напою.

Столбов прошелся до белой деревянной летней беседки, увитой вьющимися растениями с неизвестными ему названиями. Туда скоро и подошёл конюх.

– Фёдор? – пристав посмотрел на поджарого и опрятно одетого мужчину лет тридцати в начищенных сапогах и щеголевато сдвинутой кепке.

– Он самый.

– Присаживайся. Мое имя Илья Петрович. Хотел с тобой поговорить.

– Вам лошадь нужна?

– Нет, что ты. А почему так спросил?

– Ну, я – главный знаток в округе, – гордо приосанился Фёдор, – ко мне все ходят за советом. Думал, вот и Вы тоже.

– Нет, лошадь мне не нужна, но скажи, зачем ты ездил в Москву?

– Так… Как раз Людмила Павловна и послала лошадей подобрать, – там выбор больше, чем у нас. Хотя и у нас есть хорошие заводчики, Свечин тот же.

– И много ты купил коней?

– Да, ничего, – раздосадовано ответил Фёдор, – столько времени потратил, людей отвлёк, а она говорит: «передумала».

– Кто? Людмила Павловна?

– Да, она. Говорит, больше не нужно. Ну как так можно! Я уже людям пообещал. Они коней придержали. Эх!

– Кто у вас, кроме Степана Игнатьевича, ещё ружьями занимался? Вот ты для чего его брал, ружьё?

– Я брал? Да кто Вам такое сказал?! В жизни с ними дела не имел. Это только Степан, молодой барин, да Людмила Павловна.

– Людмила Павловна?

– Ну да, как раз до отъезда встретил её с ружьём этим, что у Степана стоит. Говорю: «На охоту собрались, Людмила Павловна?» – так, в шутку. А она говорит: «Почистить брала».

– А скажи мне ещё вот что, Федя… – начал Столбов, уже почувствовав азарт, – Стой, подожди, а это кто?

Фёдор обернулся. По дорожке в сторону имения двигался рыжий мальчишка лет двенадцати с двумя ведрами.

– Это Васька, сын Анастасии Ильиничны. За водой для кухни, наверное, ходил.

– Фёдор, спасибо. Можешь отнести ведра сам, а мальчика ко мне прислать.

– Ну, хорошо, – недовольно согласился Фёдор. Очевидно, таскать ведра с водой было не его, не конюхово дело.

Фёдор взял ведра, а мальчик с опаской подошёл к приставу. Всё лицо его было покрыто веснушками.

– Василий, не бойся, подойди. Меня зовут Илья Петрович, я из полиции.

– Я вижу, – паренёк опустил глаза.

– Тут намедни один приказчик, заявил, что у него парень, похожий на тебя, украл дорогой патрон от ружья. Это правда? Это был ты?

– Брешет, он! – возмутился Василий, сильно покраснев. – Он сам пулю отдал.

– Отдал? Просто так?

– Да, сам отдал, только не говорите Людмиле Павловне.

– Почему?

– Я деньги себе оставил. Я же купить должен был, а смог так выпросить, на жалость, – ответил Василий, снова опустив глаза и покраснев ещё больше, до невозможного для обычного человека цвета.

– Людмила Павловна попросила тебя купить ей пулю, но тебе удалось выпросить её. Но ты же ей отдал её, пулю эту? Правда, ты же честный мальчик, и не оставил её себе?

– Угу, – пробормотал мальчик.

– Не бойся, я не скажу ей.

На душе Ильи Петровича стало легче. Теперь он знал, как пуля попала в злополучное ружьё. Однако, это ещё не означало, что Трегубов не замешан в сговоре с Михаилом Торотынским или его матерью, или вместе с ними двумя.

17.

Столбов заканчивал обсуждение деталей предстоящей операции с московскими жандармами, когда Сивцев и Семёнов привезли Людмилу Павловну. Поэтому её подсадили подождать на стул к болтливому Белошейкину. Только в этот раз писарю не удалось извлечь ни единого слова из своего собеседника, и диалог превратился в монолог.

Открылась дверь кабинета пристава, и из неё вышли два жандарма. Один из них на прощание повернулся к Илье Петровичу и сказал:

– Координация во времени, это важно, обратите на это внимание. Не забывайте, за результатом операции следят на самом верху, – жандарм закатил глаза вверх и, сверкнув белками, вышел.

Илья Петрович вздохнул и перевел взгляд на неподвижно сидящую с абсолютно прямой спиной управляющую «Родников».

– Сивцев, ко мне задержанную. Семёнов бери бумагу. Нет, стой! Отставить. Белошейкин, бери бумагу и ко мне.

Людмила Павловна села напротив пристава, Белошейкин пристроился с торца стола на табуретке, которая осталась от жандармов. На какое-то время воцарилось молчание. Писарь смотрел на Столбова, ожидая, когда тот начнёт, Столбов обдумывал стратегию разговора, Людмила Иванова смотрела сквозь Столбова. Наконец Илья Петрович собрался с духом и начал:

– Людмила Павловна, буду с Вами честен. Мы всё знаем, – он немного помолчал, ожидая эффекта от своих слов, но управляющая продолжала смотреть куда-то вдаль. – С конюха мы уже сняли показания о том, как он Вас видел с ружьём. До того, как Вы отправили его долой с наших глаз на время расследования. Сын кухарки подтвердил, что отдал патрон для ружья Вам. Так что это Вы зарядили ружьё и организовали убийство Медведева. – Столбов сделал паузу, но женщина продолжала молчать, глядя перед собой, и он решился на блеф. – Мы провели химическую экспертизу и выяснили, что госпожа Мглевская была отравлена на вашем ужине.

На Людмилу Ивановну и это не подействовало, её лицо оставалось полностью безмятежным и бесстрастным.

– Послушайте, мы всё знаем и всё можем доказать в присяжном суде. Вам уже не уйти от наказания, никаким образом. Только прошу, скажите мне: зачем? Я совершено Вас не понимаю. У Вас всё было. Обеспеченная жизнь с Вашим сыном… Да, мы знаем, что Михаил Ваш сын. Зачем всё это?

Женщина вздрогнула и повернула голову, чтобы встретиться взглядом с приставом.

– Хорошо, – сказала она ровным и спокойным голосом, – я всё расскажу Вам, чтобы Вы поняли. Только для этого. Остальное мне неважно. Только чтобы Вы всё поняли с самого начала. Я родилась в нищей, но многодетной крепостной семье. Как-то мимо с охоты проезжал Алексей Константинович, он тогда был ещё достаточно молод. И он обратил своё внимание на меня. В те времена это было абсолютно нормально для барина – взять себе в дом понравившуюся крестьянку. Это делают и сейчас, только, я думаю, меньше. Мне даже понравился этот молодой барин и дом, в который он меня взял. В тот день я ещё не понимала, что он всегда носит на людях маску, маску благородного господина, а на самом деле он очень жестокий человек. Я узнала это, когда он пришёл ко мне ночью. На следующий день я сбежала, но меня поймали и… Опустим это. Раньше с крестьянами можно было делать всё, что угодно. И мне пришлось остаться, но не только поэтому. Алексей помогал моей семье едой и деньгами. Такое тоже было принято. Они стали жить относительно сыто, поэтому я оставалась и терпела всё это ради них.

Потом Торотынский женился. Однако, он не мог делать со своей благородной женой то, что делал со мной, иначе кто-нибудь мог узнать, и маска благородного господина была бы сброшена. В какой-то момент я забеременела, и Варвара Анатольевна стала что-то подозревать. Потом родился Михаил, и Торотынский снова начал посещать меня по ночам. Однажды случилось то, что когда-то должно было случиться: она нас застала. Она ничего не сказала, и они не разговаривали несколько дней. Потом приехал её брат и увез ее из имения. Я предложила способ, как малым позором избежать большого. Торотынский объявил Михаила своим сыном, а жену – сбежавшей изменщицей. Ему даже стали сочувствовать. Конечно, всю челядь пришлось сменить. Алексей всех продал куда-то на Кавказ за бесценок. Так мы и стали жить. У меня не было обязанностей прислуги по дому, и от скуки я начала учить грамоту. Торотынский, увидев это, даже нанял мне учителей. Не знаю почему, может, совесть, а, может, надоела моя невежественность. Я оказалась способной. Постепенно я начала заниматься делами имения, поскольку Алексей был равнодушен к ним. Охота, балы и светские ужины – вот такой был круг его интересов. Потом отменили крепостное право, и через какое-то время я поняла, что денег становилось всё меньше и меньше, расходы превышали доходы. Но Торотынский ничего не хотел об этом слушать. В то время я уже была управляющей имением, и стала присутствовать на некоторых ужинах. На одном из них я услышала рассказ про Бобринского и сахарный завод. Трудно было поверить, что сахар можно было делать из свеклы, а ещё зарабатывать на этом хорошие деньги. Я попросила Алексея, и он организовал мне поездку на завод. Там я сразу поняла, что это единственный способ сохранить имение. Я купила оборудование и набрала рабочих. Сначала Алексей снисходительно относился к этой затее, считал моим капризом и увлечением, но потом узнал, что я потратила на это последние свободные деньги. Он был страшно зол. В ту ночь мне пришлось очень плохо, и я несколько дней не выходила из комнаты, сказываясь больной. Что, в принципе, было правдой. Он приказал закрыть завод и распустить людей, не понимая, что он не вернет деньги и потеряет возможность их заработать. Люди на заводе потеряют работу, а имение уйдет с молотка. И тогда я решилась.