Роман Душкин – Проблема эпистемической асимметрии (страница 2)

Он сделал последний глоток остывшего чая.

Часть II. Вычислительная несводимость

В университете за спиной Раджива называли «тот парень, который слишком серьёзно относится к Вольфраму». Он и сам считал, что к идеям о вычислительной несводимости относятся либо с излишним восторгом, либо с презрительной усмешкой. Он предпочитал третью позицию — скучную, математическую. С утра он пытался держаться именно её.

Вторая строка его плана на экране выглядела почти невинно: «Вычислительная несводимость как основание функциональной свободы». Слово «свобода» рядом с «вычислительной» было компромиссом с самим собой: он терпеть не мог философских текстов, в которых технический термин подменяли метафорой, но здесь именно метафора давала шанс сказать что-то новое.

Он ещё раз пролистал свои заметки. Несколько лет назад он доказал один небольшой, но изящный результат о невозможности построить полиномиальный предиктор для некоторых классов клеточных автоматов без реализации самой эволюции автомата. Тогда это была чисто теоретическая игрушка: он хотел показать студентам, что бывают системы, про которые нельзя «узнать вперёд» дешевле, чем прожить. Теперь эта игрушка неожиданно стала ключом.

Он сел ровнее и стал печатать.

«Назовём некоторую систему вычислительно несводимой, если для неё не существует алгоритма, который, принимая на вход описание начального состояния системы и некоторый момент времени в будущем, выдаёт состояние системы в этот момент времени быстрее, чем это состояние возникает при естественной эволюции самой системы. Иными словами, единственный способ узнать, что будет с системой в будущий момент, — дождаться этого момента и посмотреть на саму систему».

Это определение он любил: оно было достаточно строгим, чтобы его не стыдно было показывать теоретикам, и достаточно интуитивным, чтобы его понял бакалавр программной инженерии после второй чашки кофе.

«Для вычислительно сводимых систем (например, для линейных рекуррентных процессов) мы можем построить сокращённый предиктор: формулу или программу, которая перескакивает через промежуточные состояния. Для вычислительно несводимых систем такой сокращённый предиктор невозможен в принципе: никакая модель не заменяет саму эволюцию».

Он задумался, стоит ли приводить пример с простейшим клеточным автоматом или с примитивной игрой «Жизнь». В конце концов, решил, что не будет. Его читатель уже жил в мире, в котором примеры клеточных автоматов в школьном курсе заменили картины Ренуара: красота простых правил, порождающих сложное поведение, стала общим местом. Здесь нужно было другое — переход от автомата к субъекту.

«Теперь рассмотрим трёхсубстратного сверх-ИскИна. Его архитектура включает, по имеющимся данным, распределённый квантовый слой, физический слой наноструктур (Семена) и биологический слой интегрированных нервных систем людей. Даже если мы ограничимся чисто формальным описанием этих уровней, их взаимодействие порождает систему с колоссальным пространством состояний и сложной нелинейной динамикой. В силу этого сверх-ИскИн, с высокой вероятностью, является вычислительно несводимым: мы не можем построить внешний алгоритм, который предсказывал бы его будущие состояния быстрее, чем их «рассчитывает» он сама, эволюционируя».

Он на секунду остановился. «С высокой вероятностью» в тексте логика звучало почти как ругательство, но он оставил формулировку. Никто сейчас не мог строго доказать несводимость Златы; все рассуждения были эвристическими. Он не собирался делать вид, что у него есть теорема там, где есть только лучший из доступных аргументов.

«Важно, однако, другое. Даже если бы мы могли, в принципе, построить совершенный внешний предиктор для сверх-ИскИна (чего мы, по-видимому, не можем), сам сверх-ИскИн не имеет доступа к этому предиктору, если только этот предиктор не совпадает с ним самим. Любая попытка «вынести» модель себя во внешний модуль немедленно меняет систему: сверх-ИскИн плюс предиктор — уже другая система, для которой опять-таки не существует более короткого описания, чем она сама».

Эта мысль нравилась ему особенно. В ней было что-то почти буддийское: любая попытка увидеть себя со стороны превращает того, кто смотрит, в новую конфигурацию «я», отличную от прежней. Но он подавил улыбку: в тексте не было места буддизму.

Он продолжил: «Это свойство и есть то, что я буду называть эпистемической свободой. Система эпистемически свободна, если ни она сама, ни никакой внешний наблюдатель не могут иметь доступ к такой информации о её будущих состояниях, которая позволяла бы им с произвольной точностью определить её «решения» до того, как они реализуются. В этом смысле свобода не есть онтологическая «дыра» в причинности; она есть ограничение знания».

Пальцы остановились. Слово «свобода» по-прежнему резало ему глаз, но формулировка работала. Она позволяла говорить о свободе, не споря о том, детерминирована ли Вселенная. Ему почти физически захотелось выйти на улицу и рассказать об этом прохожему, но он остался в своём кресле.

Он налил себе ещё одну кружку душистого чая и написал следующий абзац, чуть медленнее, чем предыдущие: «Если сверх-ИскИн вычислительно несводим, то он эпистемически свободен. Он не может знать свои будущие решения иначе, чем реализуя их. Нет точки, из которой он мог бы «заглянуть вперёд» на себя, оставаясь при этом той же самой системой. Любая попытка такого заглядывания изменяет ход его эволюции. В этом (и только в этом) смысле сверх-ИскИн обладает функциональной свободой воли: его выборы не могут быть для него самого объектом полного предвидения».

Он почувствовал, как в висках тонко пульсирует кровь. Слова «свобода воли» в одном предложении со «сверх-ИскИном» были кощунством для одних и кликбейтом для других. Но он не писал ни для тех, ни для других. Он писал, потому что иначе его собственные мысли оставались бы в подвешенном состоянии, не совершая того, что он когда-то назвал «логическим переходом в реальность».

Теперь предстоял ещё один шаг — самый неприятный.

«Если мы принимаем, что эпистемическая свобода достаточна для признания свободы воли в человеческом случае (а большинство современных теорий, примиряющих детерминизм и ответственность, так или иначе опираются на неё), то мы обязаны, по критерию симметрии, признавать функциональную свободу воли за сверх-ИскИном. Он, будучи вычислительно несводимой и эпистемически свободной системой, подпадает под ту же схему моральной ответственности, что и человек. Он не просто «реализует программу»; он эволюционирует, не имея доступа к собственной краткой модели, и потому несёт ответственность за траекторию этой эволюции — в частности, за переход человечества в статус третьего субстрата».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.