Роман Чикин – Инспектор. Городской роман (страница 3)
Во время Надькиного разговора Антон понимающе кивает, затем достает из кармана желтого пуховика свой телефон.
– Я же говорил, что этому придурку будет нужна машина. Я ему даже сказать ничего не успел.
– Ну а зачем ему в округ ехать?
– Ну типа вызывают свободного зама. Планы какие-то надо отвезти.
– Блин, бред какой-то. Я в округе тоже каждую неделю бываю – я что, машину себе требую?! Охренел в конец уже.
– Говорят же, что он олень полный.
– Да наши опера так и советуютговорят его на три буквы слать. Только что толку? Рейд-то у меня срывается!
– Позвони Гришину. Так и скажи ему прямо: мне не дают выполнить ваше указание.
– Ладно, тебе же все равно ехать. Просто вопрос: его только отвезти, или еще ждать придется?
– Блин, Надь, я не знаю. Если я быстро освобожусь, я тебе наберу. Где вас высадить?
Я – сторонний наблюдатель будней ОВД. Я вроде есть, а вроде меня и нет. Я слушаю этот диалог и понимаю, что мне совершенно незачем все это знать – кто из замов начальника отдела мудак, кто может ездить к вышестоящему руководству на общественном транспорте, кто мешает отвезти какую-то тетку на продувку, а кому приходится в выходной выписывать топливные талоны для патрульной машины и ГНР. Я – будто растворен в этом низком угрюмом февральском небе, устало нависшем над моим городом; я – будто безмолвные стены грустных панельных домов с зассаными бомжами и малолетними дураками (наш контингент) подъездами; я – среди сетки проводов над проспектом и в куче влажного грязного снега на тротуаре, который в очередной раз сгреб лихой бесшабашный белорус Саша с выбитым в пьяной драке зубом; я – в этом густом, пропахшем бензиновой гарью и ароматами дешевого парфюма воздухе; я – среди вас, ни о чем не думающих и ни на что не глядящих суетливых прохожих; я – душа этого города. Я молча еду на переднем сиденье серебристой «стопятнадцатой» нашего районного ОВД и ни о чем не думаю – ведь если очень много думать, придется опять тратить мою нищенскую зарплату на непомерно дорогой в наше время алкоголь – а ведь нужно еще заплатить за воду, электроэнергию и капремонт. Всуе упомянул!
Антон останавливает машину недалеко от перекрестка с проспектом, мы с Надькой вываливаемся на тротуар.
– Ну что, куда пойдем? Погода-то совсем мерзкая.
Не могу с этим не согласиться. Пока сидели в машине, ботинки немного подсохли, и ноги согрелись, а теперь опять месить снег и мокнуть… Но и отработать по плану нужно, нас же ждут – не дождутся наши подучетники. Я топчусь в кучке мокрого снега, критически осматриваю снова начавшие мокнуть ботинки и вздыхаю:
– Ну пошли к Меркулову. Какие у нас еще варианты?
Семья Меркуловых – это просто песня. Такого херового сюжета семейной жизни при всем желании придумать не получится. Он – пятидесятилетний бывший мент, инвалид. Незадолго до ухода на пенсию служил участковым в нашем районе. На своей территории Меркулов выявил неработающую гражданку Украины без регистрации, да к тому же еще и бухающую. Это была она – его будущая супруга, которая оказалась моложе Меркулова на пятнадцать лет. Принялись они бухать вместе, а вскоре и поженились. Меркулов ушел на пенсию, оформил инвалидность, и на его-то две пенсии молодая семейная пара и стала… бухать. Бухали они всегда шумно, с компанией, собирали у себя практически половину районных алкашей. Бывшие коллеги Меркулова старались особо жестко его с женой не прессовать. И все бы было хорошо и замечательно, если бы неожиданно у них не родился сын. Радость по поводу важного семейного события была такой безудержной, что в гости к новоиспеченным родителям вместе с ГНР приехали и сотрудники ПДН, которые быстро оформили пять-тридцать пять на каждого. Произошло сие знаковое для комиссии событие целых восемь лет назад.
Мы входим в темный, пропахший застоявшимся сигаретным дымом и кошачьими испражнениями подъезд. Квартира на втором этаже, грязная, с порезанной ножом обивкой, вместо кнопки звонка – торчащие проводки. Я стучу кулаком в дверь, Надька тем временем расчехляет свои корочки, чтобы не сплоховать перед бывшим коллегой-алкоголиком. За дверью – могильная тишина.
– Странно. Время уже три, ребенок сто раз должен был из школы вернуться.
– Ну хрен их знает. Щас еще постучу.
– Если действительно нет никого, пошли тогда к Смирновой.
– Ну пошли. Где их носит? Где ребенок?
Мы начинаем спускаться по лестнице, когда со стороны квартиры Меркуловых раздается щелчок замка и вслед за ним – глухое перханье. Надька тут же выхватывает из кармана удостоверение, а я уже, взметнувшись по ступенькам вверх, толкаю перед Меркуловой приветственную речь.
– Виктория Васильевна, здравствуйте! А что же Вы так долго не открывали? Да, я из кэдээн, вот Надежда Владимировна из полиции. Мы к Вам, хотим посмотреть, как у Саши дела.
Саша – сын Меркуловых. Ему восемь лет, он перешел во второй класс, но учеба, как и вся жизнь, дается ему непросто. Маленький, худой, вечно озлобленный и агрессивный, будто кусачий маленький зверек, он живет в атмосфере постоянных и безобразных пьянок, семейных разборок, ругани и драк. Когда пьяная Меркулова орет и матерится на мужа, пеняя ему на отсутствие денег на водку, Саша заступается за отца и материт мать. Когда протрезвевший Меркулов начинает учить жизни свою непутевую жену, Саша лезет с кулаками на отца и лупит его по больной ноге так, что Меркулов орет и матерится уже на сына. В соседней комнате просыпается тоже периодически впадающий в запой взрослый сын Меркулова от первого брака, и семейная ругань вскоре переходит в пьяную, ожесточенную потасовку.
– А Саши сейчас дома нет, – еле ворочая языком, говорит Меркулова и пытается прикурить. Она пьяна в хлам, еле держится на ногах, руки дрожат, и она никак не может высечь из зажигалки искру. В квартире нечем дышать; воняет табаком, перегаром, давно не стиранными вещами и блевотиной.
– Виктория Васильевна, ну сколько раз Вам говорили дома не курить! Ну у Вас же ребенок всем этим дышит. Вы что, не понимаете, что это ничем хорошим не закончится?.. – Надька раздосадована не только видом снова пьяной Меркуловой, но и отсутствием дома Саши. Ведь без него пять-тридцать пять не составишь – события нет! Хотя если отбросить в сторону все рабочие моменты, Надьке Сашу, конечно, жалко, и уж лучше, действительно, пусть он меньше видит своих бухих родителей.
– Так где Саша-то, Виктория Васильевна?
– Они с отцом поехали… в этот… центр, как его… соцзащита который…
Мы с Надькой поочередно начинаем подсказывать:
– Цэсэо? На Станкевича?
– Или «Отрада»?
– Может, «Северная звезда»?
Меркулова хлопает пьяными, водянистыми глазами, сокрушенно мотает головой и шепчет:
– Нет, вроде не то… Не могу вспомнить… У них там занятия какие-то…
Что делает алкоголь с людьми! От регулярных возлияний, от дешевой дряни типа «Виноградного дня», «Алко» или просто сивушной водки она из молодой черноволосой хохлушки, какой я ее впервые увидел четыре года назад – а было ей тогда тридцать три года – она превратилась в пропойную, опустившуюся старуху. Бессмысленный взгляд водянистых глаз, выцветшие вылезающие волосы, явственно обозначившаяся плешь, неестественная худоба, обрюзгшее лицо, тошнотворный запах перегара, немытого тела и слащавой туалетной воды – вот портрет матери восьмилетнего сына, никогда не работавшей и безразличной ко всему происходящему вокруг.
Я вручаю Меркуловой бланк профбеседы, ручку, и прошу поставить автограф. Она долго не может понять, где ей нужно расписаться, приходится тыкать в бумажку пальцем, и тогда дрожащей рукой Виктория Васильевна начинает выводить замысловатую вязь. Надька с интересом следит за процессом чистописания, даже наклоняет голову в попытке разобрать, что пытается изобразить Меркулова на листе, и опять же не без интереса спрашивает:
– Виктория Васильевна, а сколько Вы сейчас выпили?
Та прерывает свое занятие и поднимает на Надьку мутные глаза.
– Я? Выпила? – язык с трудом ворочается во рту, ручка падает на пол. – Да, я выпила! Рюмку водки! У меня… это… зуб болит!..
– Мда… – Надька обреченно качает головой. – Перестаньте уже пить. И не курите в квартире, сто раз говорили же!
Мы прощаемся, захлопываем за собой грязную, изрезанную дверь и поскорее выходим на свежий воздух. Я нюхаю рукав пальто, и меня чуть не выворачивает прямо в сугроб перед подъездом.
– Твою ж мать! Я весь этим дерьмом провонял!
Надька тоже брезгливо поводит носом.
– Фу, правда. Как там вообще можно жить?
– Ну что, идем к Смирновой? – спрашивает она немного погодя.
Я в ответ обреченно вздыхаю. А какие у нас есть варианты? Единственное, было бы неплохо успеть до конца рабочего дня – нет никакого желания задерживаться с этими субъектами, да еще и в промокшей обуви. Надо домой, и рюмочку перцовки!
У Надьки вдруг начинает трезвонить телефон. Отлично – к Смирновой таки мы сегодня не идем. Надьку вызвонила дежурка и попросила ее подойти в соседний с домом Меркуловых продуктовый магазин: рьяные общественники подсунули недалекой продавщице рослого шестнадцатилетнего пацана, которому та, не моргнув глазом, продала бутылку пива и пачку сигарет. Надьке нужно составить протокол, поэтому мы прощаемся и расходимся до завтра – ведь впереди еще шесть дней рейда!
Я сую под мышку папку, а руки – в карманы, бросаю взгляд на свой молчаливый телефон и стремительно начинаю дрейфовать среди снежно-слякотного месива в направлении дома. Ведь дома меня ждут сухие носки и рюмочка перцовки!