Роман Абдуллов – Абитуриентка. Студентка (страница 49)
— Да? — Лера озадаченно посмотрела на Шоннери. И пускай патрон ей был не особо нужен — ну не верилось, что если ты «ничья», то как бы «общая», — однако, как иначе подобраться к Маркусу, Лера не представляла.
Шоннери в ответ кивнул и нахмурился. Видать, и ему не очень-то нравилась мысль о каких-то испытаниях. Или в клиенты не хочет? Каково это — быть аристократом, считать себя выше прочих, и вот, на тебе, — прислуживай таким же мажорикам⁈
Открыв книгу, Шоннери флегматично прочёл:
— Что нас влечет к незримым далям?
Чем нехорош нам край родной?
Как древо стоя, ты едва ли
Найдёшь ответ. Иди за мной!
— Вот, правильно же написали! — воскликнул Дилан. — Этак просидите со своими книжками всю жизнь. Как пеньки замшелые… Ну вас! Некогда мне тут! Надо еще столы для старших накрывать, да и вообще…
Махнув рукой, Дилан убежал. А Шоннери вернулся ко книге и дочитал:
— Но путнику юнец ответил:
'Здесь лес густой, полей просторы,
Здесь рек прохлада, неба синь.
Твои напрасны уговоры:
Здесь жизнь моя — вся, до седин'.
Лера с тоской подумала, что и ей ни капли не нужен чужой мир.
— Домашний очаг намного ценнее золота, — вполголоса произнесла она одну из своих любимых пословиц.
— Согласен, — вздохнул Шоннери и, закрыв книгу, встал. — Но все-таки, к моему глубочайшему сожалению, выполнить свой долг перед обществом — необходимо, даже если этот долг заключается в следовании непостижимым прихотям старшекурсников. Как говорится, согласие всех, всеобщее согласие. Так что, прошу извинить, но компанию я тебе составить не могу.
Оставшись в одиночестве, Лера раскрыла, наконец, учебник, и уставилась в него невидящим взглядом. Где её дом? Что там сейчас? Может там и время-то по-другому идет, и родители уж давно умерли, а братья стали глубокими стариками. А может, там не прошло и секунды, и это она вернется старухой. Если вообще вернется…
Засиживаться в библиотеке Лера не стала и, взвесив «за» и «против», отправилась «посвящаться».
Шум голосов из гостиной доносился даже сквозь закрытые двери. Остановившись, Лера прислушалась к происходящему. Вроде бы смеются. Может, зря она себя накрутила, и люди в этом мире добрее? Хорошо бы… Да и вообще, ради патроната Маркуса можно прогнуться. На кону ведь не шишка с ёлки, а портальный ключ!
— Просто сделай всё, что потребуют. И плевать! Главное, вернуться домой!
Собственные слова придали уверенности и, выдохнув, Лера решительно распахнула дверь.
На листке, который со злорадной улыбкой вручила старшекурсница, чернели неровные, написанные от руки строчки. Лера пробежала их глазами и чуть не отбросила бумагу. Добрее они, как же! У-у, змеюки ядовитые!
Под прицелами десятков взглядов мысли путались. Что делать? Уйти или остаться?
Разлитая по полу вода, какие-то горелки и бревна на полу намекали, что одним самоуничижительным опусом не отделаться. Впрочем, однокурсницы выглядели хоть и потрепанными, но вполне себе живыми и здоровыми. Наверное, можно попробовать… Подумаешь, повеселятся за ее счет, зато, когда она станет клиентом Маркуса, никто из этих девиц не сможет помыкать ею.
Уговаривая себя, Лера опустила глаза на бумагу. Нет, ну гадость же! Да у нее язык не повернется сказать такое про себя! Если б слегка подкорректировать… Но больно уж мудрено. Это поэтом надо быть, чтобы сходу менять. Хотя, Димка, возможно, и сумел бы.
— Ну, читай уже! — напомнила старшекурсница.
— Сейчас, сейчас… — Лера откашлялась, пожевала губами, якобы готовясь, а сама лихорадочно додумывала последние строки. Главное, отвести от себя все унизительные эпитеты и в то же время не сильно задеть присутствующих.
А присутствующие уже устали ждать. Кто-то крикнул:
— Да она хоть буквы-то знает?
И как из дырявого сита, со всех сторон посыпались насмешки и домыслы, чем вместо чтения занимаются деревенские.
Вцепившись заледеневшими пальцами в лист бумаги, с бухающей в висках кровью, Лера шагнула в круг из презрительно кривящихся лиц и вскинула голову. А затем громко спросила:
— «Кто недостоин, чтоб ходить по плитам мраморного зала, где ваших ног ступня изящная бывала?»
По какому-то наитию она грозно сдвинула брови и оглядела примолкших девиц. Те глупо пооткрывали рты, а некоторые даже оглядываться принялись, будто выискивая этих самых недостойных.
— «То я, порочная», — криво усмехнулась Лера.
Все взгляды устремились на рубцы, и кажется, никто не обратил внимания на последние слова. Удовлетворенная результатом, Лера спросила еще напористей:
— «Кто ваш подол, что пыль собрал с дорожек сада, желает трепетно к губам прижать со стоном?»
Старшекурсница, которая так интересовалась наличием у Леры языка, отшагнула назад и хлопнула длинными ресницами.
— «Я, неприглядная», — с той же ухмылкой продолжила Лера. —
'Кто скверной взора своего не смеет замарать ваш дивный облик?
Всё я, ничтожная.
О ясноликие! О дивные созданья! Простите мне мое зловонное и шумное дыханье в вашем присутствии. О несравненные!'
Под конец Лере уже хотелось рассмеяться от вида девиц, которые таращились на неё безмолвно и придурковато. Какие же они еще мелкие! Ведь на самом-то деле они все тут младше неё. Даже четверокурсницам по восемнадцать-девятнадцать лет, а «первачки» так и вовсе подростки пятнадцатилетние. И сколько бы они не строили из себя матерых светских львиц, выбить их из колеи оказалось поразительно легко.
А сейчас они и «добавку» распробуют…
Картинно сложив лист пополам и картинно же вздохнув, Лера развела руками:
— Ну что ж, откланяюсь на этом,
Сей опус смеху предадим:
Написан он дрянным поэтом,
А подпись снизу «Аноним».
Такого финта ей не простили.
Лишь несколько мгновений дали понаслаждаться триумфом: пока осмысливали, пока приходили в себя от ее наглости…