Рома Декабрев – Гнездо синицы (страница 3)

– Достойное выступление.

– Можешь, пожалуйста, скинуть последний слайд с источниками?

– Молодчина!

– Компания нуждается в таких людях, как ты.

– Твоя работа очень важна.

– Жалкое зрелище, это было скучно и не умно, – сказал я, и все присутствующие разом повернулись на меня, поражаясь вопиющей откровенности, как будто их честное мнение в корне отличалось от моего.

– Весьма неплохо, – прервал неудобную паузу ведущий проджект-менеджер[12], похлопав Лёшку по плечу, а меня наградил презрительным взглядом. – Спасибо! На сегодня всё, можете расходиться. Не ты.

– Я?

– Дружище, – обратился он ко мне панибратским тоном, – зачем ты так с ним? Он же только устроился, пусть тренируется, не каждый с ходу делается Марком Аврелием.

– Марком Аврелием?

– Знаменитый римский оратор. Никогда не слышал? – Не успел я помотать головой, как он продолжил: – Не знаю, кем ты и твой приятель Пьеро приходитесь директору, каким раком вы вообще тут забыли, но кем бы ты ни был, это не позволяет тебе оскорблять моих сотрудников. Запомни это.

– Постараюсь.

– Постарайся уж, будь добр, – повторил он, но вдвое громче, чтобы как можно больше ценителей кулуарных бесед на повышенных тонах смогли вовлечься в эту игру. – Каким бы крутым спецом ты ни был, это не даёт тебе право…

Вот так началось сегодняшнее утро. Под моим приятелем ученик Марка Аврелия подразумевал пугающего старика в костюме арлекина, сошедшего будто с картины Бенуа, который иногда появлялся в офисе; он просто стоял с кошкой на руках и таращился в одну точку – безыдейные сотрудники прозвали его Пьеро. Понятия не имею, с чего вдруг Пьеро заделался мне в приятели, в конце концов, чёрт с ним, как я уже говорил, я не из обидчивых.

Закроешь глаза, досчитаешь до десяти, потягивая ноздрями почти что «горный воздух» из сплит-систем такой-то такой-то фирмы – «вдохни принадлежность к высшему», – слышится равномерный звук шагов, кто-то изредка кого-то пресечёт, и снова щелчки мышкой, тихие постукивания клавиатуры – цельный ансамбль из стекла, пластика и человека. В такие моменты я отчётливо чувствую, как декоративные сухие кусты, расставленные по углам в больших глиняных вазах, шурша отворачивают от меня свои ветви. Я на время исчезаю. Лишь слышимое где-то на заднем плане жужжание мухи вносит некоторый хаос, своими эпилептическими перемещениями наталкивает мысли на ложку, которой небрежно мешают сахар в кружке чёрного, как безлунная ночь, кофе[13].

Возле огромных окон, согласно рекомендациям ВОЗ[14], МКООП[15], ВБОП[16], ЕРОТ[17] и МПАГО[18], расположены так называемые стоячие рабочие места и беговые дорожки, настроенные на умеренную ходьбу перед компьютерами. Бастион джентрификации[19]: за окнами пейзаж, как и положено, разделён композиционно на три равных сегмента, в нижнем – сразу же за аккуратным подстриженным газоном и забором – берёт начало сетка низеньких промышленных построек и гаражей времён индустриального расцвета столицы, из-за одинаково ржавого цвета их трудно отделить друг от друга; посередине – за железнодорожными путями – томятся практически до горизонта ряды пятиэтажных жилых гробов, изъеденных личинками насекомых. Эти две нижние изолированные части относятся к внешнему лофтовому стилю, сочетающему в себе эстетику умирающего городского пространства и отсутствие необходимости непосредственного (негигиеничного) контакта с ним. А вишенка на слоёном торте – вид на благословенное Сити, идущий как бы в контрапункт с нижележащим пейзажем, символически побеждающий и топчущий его подобно тому, как Георгий[20] топчет змея на копейке. Благодаря расстоянию и перспективе создаётся видимость общности, будто небоскрёбы Cити вдали и мы[21] – одно целое, мы – высоко, в то время как мир снизу продолжает ржаветь и поедаться ненасытными личинками. Высота здесь не столько физическая, сколько интеллектуальная, взывающая даже к гордости. Эту пряную гордость можно было с лёгкостью усмотреть в движениях окружающих меня людей.

– Придётся изрядно потратиться на звукоизоляцию. – Я уже хотел было сплюнуть зубную пасту в кофе попавшейся под руку сотрудницы (всё из-за её дурацкой привычки слегка закатывать глаза при разговоре, а ещё в рабочем чате она всякую фразу заканчивала многоточием: «ребята, где печать…», «ой я забыла…», «серёж почени сканер…»), как вдруг откуда ни возьмись возник директор. Пришлось ограничиться точным броском щётки в чей-то органайзер. Пасту проглотил[22].

Директор – сухой мужчина, среднего роста, с заметной сединой, в тёмно-сером костюме на бордовую сорочку, ему около шестидесяти лет, но из-за жёсткой осанки, чётко очерченной линии густых волос и живости маленьких глаз стариком его назвать язык не поворачивался. Особенно прямой была шея, которой, кажется, не хватало лишь петли для совершенства образа, – настолько она была прямой. Одним кивком он приказал мне проследовать за ним, оторвав всех присутствующих в офисе от будничных дел. Я наскоро оглядел каждого из них, презирающих меня и одновременно презираемых мной.

Ну и кто из вас сдал меня? С чьей подачи была накатана кляуза, текст которой плыл у меня перед глазами: «Так не может больше продолжаться… это срыв рабочего процесса… диссидентство… саботаж в чистом виде…»?

Я вижу в их лицах довольство и страх, ничего, ребята, вы у меня ещё попляшете. Может, тот парень из уборной – Василий Е. – верно, он: работает в отделе экономического планирования, вечно спамит в чат сомнительными роликами политического содержания, но никто на них не отвечает. Ещё есть та недовольная девица из канцелярии – не Даша, а Дарьяна, чёрт её дери, – по поводу и без вставляющая в диалоги разнообразные смайлы пачками по пять-шесть штук? Или всё-таки претенциозный хохмач Игорёк (по пятницам по случаю совещания нацепляет чёрный шёлковый платок на шею) – проджект-менеджер[23] и любимчик дамской публики, генерирующий мемы (стоит отметить, вполне годные), скинет, и посреди щелчков клавиатуры где-нибудь да раздастся сдержанный смешок (он пару раз подначивал остальных против меня, правда, до стукачества не опускался).

– Совещание… настоящее! – объяснил я им. – Не расслабляться.

Здесь стоит отметить, что со времени моего вступления в должность директор ещё ни разу ко мне не обращался, ходил насупившись, глядя как бы сквозь. Руки при встрече не подаст, не поинтересуется, как продвигается строительство моей черепахи. Да и в принципе ни к кому из рядовых сотрудников он не обращался лично, а если требовалось призвать к ответу какого-нибудь руководителя направления, делалось это через посредство секретарши. В общем, был он очень важным человеком.

В его кабинете царил строгий минимализм; серые тона и матовый металлик подчёркивали нотки безапелляционности и холода, с которыми придётся столкнуться посетителю (в голове один ремонт, прошу прощения). Каждая деталь выстроенного им пространства саднила тщательной продуманностью: абсолютная, тотальная симметрия, чётко выдержанная логика вещей – одним словом, ничего лишнего. Дай бог всем в его возрасте уделять столько внимания порядку и системности, подумал я и невольно выпрямился. Но стоило за нами захлопнуться двери, как мужчина со всей своей системностью разом поник, его плечи обмякли и провалились, он схватился за лицо и затрясся.

– Прости, Господи…

– Что-то случилось? – Я протянул было руку, чтобы приободрить его, но он дёрнулся так, будто в него тыкнули раскалённой кочергой, и закачался, как поплавок на лёгкой волне.

Вдобавок его вырвало прямо на ковролин, куда и сам он через секунду направился вслед за своим содержимым. Его сухое туловище охватили судороги, в припадке он принялся биться головой о стол, спиной о стул, отчего по столу ходуном заходили: наполовину пустой стакан, ручка, фигурка Венеры палеолита из обсидиана, фотография с дочерью в графитовой рамке, пятница, полдесятого утра. Мне стало жутко неловко быть единственным зрителем этой сцены.

– Сколько будет продолжаться этот цирк?.. – произнёс он с горечью в голосе, отбиваясь от помощи.

– Простите?

– За что мне это?..

Становилось всё более и более неловко.

– Может, стоит позвать кого-нибудь?

– Нет-нет-нет! – завизжал он как поросёнок, крепко вцепившись в мою ногу.

– Ладно, я не буду никого звать, только успокойтесь, если не хотите, чтобы вас видели в таком состоянии.

– Я спокоен, я абсолютно спокоен, – сказал он, а сам трижды с приличным размахом ударил себя по щекам.

– Вы меня, конечно, простите, если я вас чем-то обидел, но…

И не дожидаясь ответа – «Чик», – в линзах объектива отразился и вовсе не человек, но жалкое, скрюченное подобие, презренное насекомое, всем видом просящее размазать себя по полу.

– Смешно тебе?

– Скорее я нахожу это странным, поймите меня правильно… – То ли от растерянности, в которую вгоняла меня ситуация, то ли оттого, что он вновь щекотно впился пальцами в мою лодыжку[24], я и впрямь едва не рассмеялся.

– Смешно, конечно. А я и не против, смейся сколько угодно. Мне и самому смешно. Для чего ты, Господи, не оставишь меня? Знаю: этот Бог всегда находил в издевательствах особое наслаждение, а не находил бы, и не было бы в природе унижений и насилия, не было бы даже таких стремлений… и нам, как неотъемлемым частям Его, это хорошо известно.