Ролли Лоусон – С чистого листа главы 1-99 (страница 164)

Осенью я встретился с психиатром. Папа переслал мне заключение психиатра Хэмильтона; я получил его, когда вернулся в Бочки. Там было около десятка страниц, полных какой-то белиберды – по крайней мере, для меня. Смысл в них мог увидеть только другой мозговед. Я даже не мог поискать ничего в Интернете – ведь никто пока даже не потрудился его изобрести. В итоге я просто сунул бумаги в ящик и занялся своими делами.

В середине семестра я снова вспомнил о них. В РПИ не было какой-то медицинской или около-медицинской специальности, так что я не мог задать вопросы одному из преподавателей. Может быть, профессор Райнбург знал кого-нибудь, кого я мог спросить, или хотя бы знал, куда пойти? Однажды я заявился в его кабинет, когда он был один.

– Простите, профессор, есть минутка?

– Конечно, Карл. Что такое?

Я присел напротив.

– Вы знаете какого-нибудь психиатра?

– Что? Наконец-то начинаешь сходить здесь с ума? – пошутил он.

– Нет, сэр. Это не для меня.

Он выпрямился и поглядел на меня через стол.

– Погоди, ты серьёзно? На кой ляд тебе понадобился психиатр?

Я пожал плечами и просветил его.

– Не мне, сэр, а моему брату. Он видится с психиатром, и отец прислал мне его предварительный отчет. Но тот, кажется, написан по-гречески – к сожалению для меня.

На самом деле всё было ещё хуже. Большинство математиков и физиков может читать по-гречески, по крайней мере – знает алфавит, так как он используется в математике.

Он кивнул.

– Да, я могу представить. Что ж, я не знаю ни одного психиатра, но Джанет – психолог. Возможно, она сможет тебе помочь.

Я удивлённо поглядел на него:

– Ваша жена – психолог? Я думал, она преподаёт в Олбани.

– Преподаёт. Психологию.

– Ох, – что ни день, то новые открытия. – Вы думаете, она сможет встретиться со мной?

– Скорее всего. Я спрошу её этим вечером. Как минимум, она позвонит тебе, – заверил меня он.

– Спасибо, большое спасибо!

Тем же вечером я поговорил с Джанет Райнбург, и она согласилась встретиться со мной в понедельник, в своём кабинете в Олбани. Я принёс с собой отчёт психиатра; убедился, что пришёл заранее. Она провела меня в свой кабинет, мы мило поболтали, а затем я дал ей отчёт. Она дважды прочла его – сначала просто пробежала глазами, а затем уже тщательнее.

После чего она села и вздохнула.

– Мне очень жаль слышать это, Карл. Что именно ты хочешь узнать?

– Не знаю, вообще, – я пожал плечами. – Я даже точно не знаю, что всё это значит. Там есть слова, которых нет в словарях, клянусь!

Джанет рассмеялась.

– Мы доктора. Мы никогда не используем три слога, если есть четыре. Давай начнём сверху. Твой брат страдает от формы психического заболевания, называемого шизофренией. Полагаю, ты слышал о нём ранее.

– Конечно. Это вроде когда человек отрицает реальность, или типа того.

– Нет, не совсем. Это куда больше – больной отделён от реальности, он находится в своём собственном мире. Его образ мышления спутанный и беспорядочный, у него бывают бред и галлюцинации, он может видеть и слышать то, чего нет, и проявлять признаки социальной дисфункции.

– Ух ты. Ну, о галлюцинациях Хэмильтона я никогда не слышал, но он часто нёс бред, особенно обо мне, и он не очень социализирован.

Она кивнула и продолжила.

– У твоего брата – вид шизофрении, известный как параноидальная шизофрения. Теперь забудь всё, что ты когда-нибудь видел об этом по телевизору. Они машут этим диагнозом как флагом. Почти ничего из того, что они показывают, не является правдой.

Я криво улыбнулся ей:

– Я верю вам!

При параноидальной шизофрении у больного много навязчивых идей или галлюцинаций, основанных на его паранойе или мании преследования. Отсюда, к примеру, все проблемы твоего брата, связанные с тобой. Если бы тебя там не было – не было бы и проблем, как-то так, – сказала она.

– Вы снова упомянули галлюцинации. Насколько я знаю, он никогда не видел и не слышал ничего такого.

– Всё так. Каждый случай уникален. В отчёте есть много других симптомов. Определённо, бредовые идеи о тебе – то, что привело к паранойе. У него с самого раннего возраста были к тебе сильные эмоции.

Я задумался над этим. Мы никогда не были близки, даже маленькими детьми, и с возрастом всё становилось только хуже.

– Ладно, может, это и так. Мы не были близки, и мы постоянно дрались – пока я не стал старше, по крайней мере.

– О?

– Ну, к тому времени, как я стал подростком, мне стало ясно, что мы никогда не примиримся, и я начал просто игнорировать его. В нашей комнате я только спал, и уходил, если он был рядом. Это было легче, чем справляться с ним.

– В каком-то смысле, ты делал только хуже. Игнорируя его, ты поддерживал его навязчивую идею о том, что ты ненавидишь его и стараешься ему навредить. Насколько он моложе?

– На два года, – сказал я.

– Итак, когда ты был ранним подростком, ему было 11 или 12. Шизофреническое поведение часто становится заметным именно в этом возрасте, – ответила Джанет.

Это открыло мне глаза. Чем старше становился Хэмильтон, тем хуже он себя вёл.

– Я заметил одну вещь – чем успешнее я становился, тем острее он на это реагировал. Когда я начал проходить школу экстерном, он стал ко мне куда агрессивнее.

– Ты подпитывал его бред. Двигаясь впереди него, ты, должно быть, делал что-то, чтобы оставить его позади. Знаю, знаю, ты этого не делал, но это и есть часть навязчивых идей и деорганизованного мышления, характерного для параноидальной шизофрении.

– Да? – я поразмыслил ещё немного. – А что насчёт других вещей, которые были упомянуты? Ангедонизм? Аволюция? Что-то вроде этого.

Джанет пролистала отчёт, ища нужную страницу.

– Ангедония – это негативный симптом, – она увидела, что я смотрю на неё в полном замешательстве. – Симптомы шизофрении делятся на позитивные и негативные. Позитивные – это то, что есть у пациента: навязчивые идеи, галлюцинации, причудливый образ мышления, всё такое.

Я медленно кивнул; она продолжила.

– А негативные симптомы – это то, чего у пациента нету, по крайней мере, по сравнению со здоровыми людьми. Агнедония означает отсутствие удовольствия – слышал слово «гедонизм?» – и показывает, что пациенту не нравится то, что нравится другим. У твоего брата крайне мало друзей и приятелей, если они вообще есть. Аволюция означает почти полное отсутствие драйва и мотивации. Хоть у твоего брата и нет положительного симптома – галлюцинаций, отрицательные симптомы у него есть практически все.

Несколько минут я сидел там, ошарашенный. Услышанное объяснение всё расставило по полочкам. Раньше, в первый раз, мы с Мэрилин постоянно обсуждали в разговорах поведение Хэмильтона – и это всё были негативные симптомы, перечисленные Джанет Райнбург. У него не было ни одного известного мне друга, он никогда ни с кем не встречался – вообще! – никогда не пил, не курил и не принимал наркотики. Он тридцать лет провёл на должности кладовщика в расчётном отделе телефонной компании, а затем ещё двадцать – сторожем на кладбище, где его никто не мог побеспокоить. Фактически, узнав, что его назначают на дневную смену, он был вне себя от ярости. Все просят поставить их на день – а он умолял оставить его на ночах! Он никогда не мог закончить ничего важного, и мы часто говорили о его странном для нас отсутствии интереса к чему-либо, кроме книг по истории и компьютерных игр о войне. Он всю жизнь жил в доме с моими родителями, до самой их смерти, в той же самой комнате, которую мы делили, когда были подростками.

Немного поразмыслив, я откинулся на спинку стула.

– Это всё многое объясняет! Я мог часами говорить о том, что видел, но теперь всё сошлось в единую картину.

– Ну, как я и сказала, за исключением галлюцинаций (которые здесь не упомянуты), у него есть все классические признаки. Однако, это далеко не самый запущенный случай – по крайней мере, на той стадии, которая здесь описана. Твой брат выглядит дееспособным и стабильным, по крайней мере, пока в поле его зрения не появляешься ты.

– А если я появлюсь?

Джанет озадаченно поглядела на меня и подняла руки вверх.

– Тогда – никаких прогнозов. Навязчивые идеи твоего брата, в большинстве своём, направленны на тебя. Если ты будешь рядом, его враждебность станет возрастать, а деорганизованное мышление станет ещё более деорганизованным.

– Я уехал, когда мне было 16, и к тому времени я спал в гостиной, а его запирал в комнате по ночам. Он начинал проявлять жестокость – по крайней мере, в адрес моей собственности.

– Если бы ты остался, возможно, его насилие стало бы направлено на тебя.

Я лишь покачал головой. Ответ на следующий вопрос я знал, но всё равно задал его.

– Есть какое-нибудь средство?

– Нет, на самом деле нету. Но опять же, как бы то ни было, твой брат относительно стабилен и дееспособен. Существуют некоторые антипсихотические препараты, но эффекты неоднозначны. Состояние может стабилизироваться или даже улучшиться по мере его взросления. Фактически, мы можем назвать болезнь, но не можем сказать, что её вызвало, что уж говорить о лекарстве. Однако проводится много исследований. Может быть, через пару лет мы узнаем больше.

А может и нет. Позже должны появиться новые таблетки, но всё ещё не будут выяснены причины и не появится окончательного лечения.