Ролан Леук – Кинофантастика (страница 22)

Головоломка незнакомого языка

Понять положение Луизы Бэнкс в начале «Прибытия» несложно: попробуйте взять аудиозаписи и тексты на незнакомом вам языке, скажем, китайском, и перевести их, не располагая ни словарями, ни документами на двух языках, ни помощью человека, владеющего китайским. Очень быстро выяснится, что при отсутствии каких-либо ориентиров вы даже не знаете, где начинается и кончается звук (в устной речи), что обозначает символ: звук, слово, имя собственное или целую фразу (на письме). Короче, непонятно ровным счетом ничего! Даже если потратить десятки часов на выявление звуковых или графических закономерностей, необходим «ключ», чтобы уверенно что-либо опознать (пусть хоть одно словечко) и перестать тыкаться вслепую. Вот почему Луиза Бэнкс уже в самом начале требует, чтобы полковник Вебер допустил ее к инопланетянам: нет взаимодействия лицом к лицу — нет и «ключа». «Прибытие» отличается от всех фильмов, где инопланетяне осваивают наш язык (американский английский, естественно!) еще до прибытия на Землю, просто по нашим радио- и телепередачам. В фильме — и в рассказе — упор обоснованно сделан на лингвистике. Это неплохой образчик лингвофантастики, хотя и отходящий местами от реализма.

Древняя история

Человеческая история неотделима от расшифровки неведомых языков: иероглифов древних египтян и майя, загадочной письменности, оказавшейся на поверку микенской, — древнейшим вариантом греческого языка. Эти системы письменности создавали серьезнейшие трудности тем, кто силился их понять.

Так, расшифровка египетских иероглифов происходила поэтапно. Сначала думали, что каждый иероглиф — идеограмма, обозначающая предмет или мысль, иначе говоря, слово. В 1762 году немецкий путешественник и геолог Карстен Нибур (1733–1815), попавший в Египет, подвергает это сомнению, обратив внимание на малое число иероглифов по сравнению с большим количеством мыслей, которые они должны обозначать. Ему же принадлежит догадка, что иероглифическое, демотическое, иератическое письмо — только графические варианты.

В 1814 году с открытием Розеттского камня был сделан важнейший шаг вперед[70]. Благодаря этому многоязычному документу английский врач и ученый Томас Юнг (1773–1829) предлагает деление строк на слова, в частности, выделяет имена собственные. Юнг показывает, что у иероглифов может быть и фонетическое звучание, то есть они могут обозначать не только понятия, но и звуки. Считая иероглифы буквенной письменностью и пытаясь выявить ее алфавит, он не полностью расшифровывает систему и ошибается.

И тогда на сцену выходит Жан-Франсуа Шампольон (1790–1832). Он учитывает и достижения, и ошибки прошлого: как и Нибур, он отвергает гипотезу идеограмм; подсчитав количество греческих букв и иероглифов, он отказывается и от гипотезы алфавита, придя к выводу о смешанной, одновременно фонетической и символической, системе. Пройдя несколько этапов[71], Шампольон решает в 1822 году загадку. Процесс решения получился длительным и сложным, притом что ученый пользовался многоязычным документом. В случае внеземного языка, когда нельзя рассчитывать ни на такой документ, ни на словарь, ни на сравнения с известными языками, проблема была бы еще серьезнее. В совершенстве владея родным языком, мы склонны недооценивать другие языки и задачи лингвистики. В начале фильма физик Йен Доннелли разделяет «мягкие» науки о языке и «твердые» науки, такие как физика. Но Луиза Бэнкс, осеняемая портретом Ноама Хомского[72], быстро доказывает, что лингвистика тоже наука.

Ловушки общения лицом к лицу

Оказавшись лицом к лицу с инопланетянами, Луиза и Йен могут заняться серьезными вещами. Устный язык — гептапод А — быстро забывается, уступив место письменному, гептаподу В, с его великолепной графикой, округлость которой противостоит линейности человеческого письма. Независимо от того, как организовано общение — устно или письменно, интерес первого личного контакта состоит в возможности получать подтверждения. Поняв «да» и «нет», можно последовательно пробовать разные слова, удостоверяясь на каждом этапе понимания в правильности избранного пути.

Для выбора слов проще всего обращаться к видимым в ситуации общения предметам. Что непросто в некоем черном пустом коридоре с нетвердой гравитацией! Но Луиза показывает на табличку «человек», потом на себя. Йен шагает рядом с табличкой «Йен идет». Так, с графическими или мимическими изображениями понятий вводятся одно за другим слова языка. В фильме не показаны все последовательные этапы, поскольку весь процесс, понятно, может изрядно затянуться.

Трудность заключается в том, чтобы выяснить, правильно ли гептаподы, нареченные героями Эбботтом и Костелло,[73] понимают своих собеседников-людей. Когда Луиза показывает табличку «человек», то как убедиться, что они понимают, что она имеет в виду саму себя, причем весь вид, а не только себя, свое тело, голову, саму табличку? Поэтому полезно на каждом этапе проверять понимание собеседника, запрашивая подтверждения и даже провоцируя возражения: например, указывая на стену с табличкой «человек», спрашивать, подтверждают ли Эбботт и Костелло, что стена — это «человек», понять, что произошла ошибка, если она произошла, и вернуться назад. В фильме не подчеркивается необходимость таких подтверждений, в отличие от рассказа Теда Чана, лингвистически гораздо более четкого.

Это та самая проблема, которая послужила поводом для анекдота про кенгуру, перекочевавшего из рассказа в фильм: «Джеймс Кук, возглавлявший отряд исследователей, встретил аборигенов. Один из моряков, указывая на прыгающих животных с детенышами в сумках, спросил у одного из аборигенов, как они называются. «Кенгуру», — был ответ. Кук и его люди стали называть этих животных именно так. Позже они узнали, что это значит: «Что вы сказали?»

Луиза сообщает, что все это неправда, хотя и служит хорошей иллюстрацией трудностей личного общения. В своем труде «Слово и объект», опубликованном в 1960 году, философ, логик и математик Уиллард Ван Орман Куайн (1908–2000) описал эту проблему как «гавагай!». Лингвист общается с носителем незнакомого языка; при виде скачущего неподалеку кролика второй восклицает: «гавагай!». Что это значит и как это проверить? Возможные варианты: «видал?», «смотри, кролик!», «проклятье!», «быстро бежит», «кролик», «животное», «быстрое животное», «белое животное», «белизна» — и еще десятки. Чтобы разобраться, пришлось бы воспроизводить (с разной степенью точности) сходные ситуации и раз за разом пробовать это самое «гавагай!». Куайн снова указывает на важность перевода «да» и «нет». Чтобы понимать язык (и говорить на нем), нет ничего полезнее диалога лицом к лицу!

Сила речи и универсальный язык: стойкие мифы

Теперь, когда установлен контакт и расшифрована письменность, остается сам язык. «Прибытие» поддерживает оба мифа: о власти речи над мозгом, связанной с гипотезой Сепира — Уорфа, и о существовании универсального языка, который может синтезировать языковые способности и близок к материальности Вселенной.

Лингвист Эдвард Сепир (1884–1939) и его ученик Бенджамин Ли Уорф (1897–1941) выдвинули гипотезу лингвистической относительности, согласно которой язык влияет на способ восприятия мира подобно тому, как количество в языке слов для обозначения цветов влияет на наше восприятие этих цветов. В фантастике эту мысль часто доводят до абсурда, интерпретируя как «лингвистический детерминизм»: получается, что язык меняет мозговые структуры. Об этом говорит в начале фильма Йен Доннелли, и дальнейшие события подтверждают его правоту: по мере изучения языка гептаподов Луиза начинает иначе мыслить, даже видит картины будущего. На самом деле язык не настолько могуч: он позволяет общаться, представлять, запоминать, убеждать (уже немало!), но, увы, не управлять работой мозга и не изменять восприятие времени.

В фильме подразумевается, что невероятный язык гептаподов служит неким универсальным галактическим языком[74]. У людей настолько разные, сложные и многочисленные языки (более 7000!), что хотелось бы верить в существование языка, который все люди Земли могли бы понять, не изучая. Некоторые даже считают такой язык праязыком человечества, связанным с самой сутью мира. Но этот гипотетический язык — классическая фантазия, аргументы в поддержку которой подбросил лингвист Ноам Хомский (род. 1928), чьи революционные идеи о свойствах языка не находят подтверждения.

Физика в помощь

Как видно из вышесказанного, для понимания письменности гептаподов Луизе Бэнкс потребовалось прямое взаимодействие с ними. В фильме необходимость физика в команде неочевидна, но в рассказе Теда Чана она исчерпывающе объяснена. Луиза получает ключ к письменности именно от Гэри Доннелли. Физики взаимодействуют с гептаподами, как и лингвисты, показывая им всевозможные уравнения и графики. Те совершенно равнодушны к этим демонстрациям, однако Доннелли сообщает коллеге-лингвисту, что гептаподы положительно прореагировали на изложение принципа Ферма.

Выдвинутый в 1657 году французским математиком и ученым-универсалом Пьером де Ферма (ок. 1601–1665), этот принцип гласит, что свет проходит от точки к точке по кратчайшей траектории. Первое следствие принципа: в однородной среде лучи света проходят по прямой, ибо там эта траектория кратчайшая. Тот же принцип позволяет подтвердить результаты, полученные в геометрической оптике, например законы зеркального отражения[75] и, конечно, закон преломления, он же закон синусов, выведенный в 1637-м Рене Декартом (1596–1650)[76]. Этот закон выражает в математических терминах изменение направления светового луча при его прохождении через границу, разделяющую две разные однородные среды. Он вытекает из принципа Ферма, так как скорость света зависит от среды. Простая иллюстрация этого закона — задача о пловце, находящемся на пляже и бегущем к воде, чтобы плыть к тонущему для его спасения. Поскольку бегает он быстрее, чем плавает, путь от начальной точки до тонущего, который он проделает быстрее всего, — не прямой, а ломаный, соответствующий закону отражения.