Роксана Гедеон – Звезда Парижа (страница 39)

Адель шла через какие-то бульвары, переходила улицы, едва спасаясь от мчащихся экипажей, группы каких-то прохожих расступались перед ней, снег таял на ее ресницах и мало-помалу струйками начал стекать по щекам. Остановившись, наконец, под одним из фонарей и ощутив какое-то неудобство, она вдруг с удивлением обнаружила, что очень замерзли руки — перчатки она забыла дома; и только это напомнило ей об извозчиках. Она наняла экипаж, не видя лица кучера, и велела ехать на улицу Сен-Луи. Когда лошади, проделав множество заторов, связанных с вечерней суетой, доставили карету на место, было почти одиннадцать вечера.

Адель сразу заметила, что в отеле де Монтрей не спят. Расстояние между коваными прутьями ограды оказалось неожиданно широким, по крайней мере, она легко сквозь них проскользнула и пошла напрямик, мимо деревьев, к дому, топча по пути занесенные снегом клумбы. Никто ее не остановил, двор был безлюден. Адель видела только свет, льющийся сквозь портьеры. Освещены были и вестибюль, и гостиная, и столовая — расположение комнат Адель помнила еще с того единственного раза, когда была здесь.

Странная сила толкала ее вперед. Побродив вокруг мраморных ступенек парадного входа, Адель приблизилась, почти припала к огромному и высокому, от пола до потолка, окну гостиной, коснулась щекой ледяного стекла, так, что и всё тело пронзил жуткий холод, минуту тупо вглядывалась в колыханье прозрачных кисейных занавесок и тяжелых, тканых золотом портьер.

Потом в этом колыхании Адель стали чудиться фигуры людей. Она увидела силуэт Антуанетты де Монтрей, сидящей у камина и оживленно с кем-то беседующей, а поодаль от нее — двух мужчин. В одном из них она узнала Эдуарда. Он стоял, чуть откинув красивую светловолосую голову, тугой изящный галстук подпирал ему подбородок. Сердце Адель пропустило один удар. Чтобы успокоиться, она вновь обратила взор к графине де Монтрей и вдруг разглядела, что напротив хозяйки дома сидит гостья — графиня де Легон. Да-да, это была она. Кто угодно мог приезжать в этот дом, только не мадемуазель Эрио.

С невероятной болью Адель вдруг осознала свое положение: она стояла здесь одна, на холоде, в темноте, подглядывая в окна, как нищенка… И это она, первая красавица, богатая и обеспеченная женщина! Она понимала теперь, что чувствуют бедные дети, наблюдающие с улицы детские балы в богатых домах. Войти внутрь не было никакой возможности. Мало того, что она совершенно не могла бы говорить с Эдуардом в присутствии посторонних, вдобавок получился бы скандал, а скандалов с нее достаточно.

Раздался стук подъезжающего экипажа. Адель в испуге отшатнулась, как застигнутая врасплох воровка, потом сообразила, что бояться нечего, и ступила вперед, узнав на дверце кареты герб барона де Фронсака. Эта встреча показалась ей знаком судьбы. Она поговорит с дядей Эдуарда, он ведь знает ее, он даже в некоторой степени виноват перед ней, и она попросит…

Уже не затрудняя себя обдумыванием деталей, Адель быстро пошла к экипажу и столкнулась с бароном лицом к лицу.

— Мадам, — пробормотал он в замешательстве, еще не видя ее. Потом обернулся, и глаза их встретились. — Адель? — спросил он с некоторым удивлением. — Адель Эрио?

— Да.

— А что вы здесь делаете?

— Хочу увидеться с вашим племянником.

Взгляд барона де Фронсака изменился: теперь он смотрел как бы сквозь нее. Меньше всего ему хотелось видеть здесь эту девчонку. Антуанетта, которую он ставил превыше всего на свете, уже несколько раз высказывала мысль, что встреча ее сына с дочерью фальшивой графини может иметь слишком разрушительные последствия. Кузина даже утверждала, что Эдуард признал какую-то там девчонку своей дочерью, и Жозеф де Фронсак как раз собирался это проверить. Барон не понимал ни чувств Эдуарда, ни чувств Адель, но Адель он еще и не любил, ему не было до нее никакого дела, он полагал, что она получила всё, что ей причиталось, и поэтому считал наглостью попытки постоянно вмешиваться в их жизнь, какие она, по его мнению, постоянно предпринимала.

Он и не знал толком, что делала Адель, но со слов кузины был уверен, что та без конца надоедает Монтреям.

— Вот что, милочка, — сказал он с той развязностью, с какой, по его понятию, следовало говорить с женщинами подобного сорта. — Ступайте-ка лучше домой. Поверьте, ваше место сейчас не здесь. Вам уж никак не следует ходить по ночам вокруг приличных домов…

— Я люблю Эдуарда больше жизни и я умру, если вы не передадите ему, что я хочу его видеть! — вскричала она хрипло и яростно.

Пораженный барон даже заметил, как взметнулась в гневе ее рука, сжимаясь в кулак, а в глазах сверкнули злые слезы. Впервые за всю его жизнь уличная девка говорила с ним так нагло. Он вскипел, тотчас решив, что ему следует постоять не только за себя, но и за Антуанетту, и за Эдуарда.

— Вы умрете? — взревел он, так, что громче и грознее не закричал бы и кучер. — Черт побери! Вы вынуждаете меня на грубость. Хочу вам доказать, малютка, что на наглость мы умеем ответить соответствующе, и вы не дождетесь, чтобы в ответ на ваше нахальство мы прикидывались ягнятами. Вас ввела в заблуждение наша порядочность? Напрасно! По отношению к вам порядочности вообще не существует, знаете вы это?! Она умрет, черт побери! А с чего вы взяли, что это имеет для кого-либо значение?

Я уверен, Эдуарда тошнит от ваших постоянных выходок. Не мешайте ему и его семье жить. Он вскоре женится на порядочной девушке, так что советую смириться с этим, а если нет — на таких, как вы, найдется управа в полиции…

Уже очень давно с Адель не говорили подобным образом. Барон, похоже, ничего не знал о ее жизни, ее состоянии, ее связях в полиции, но тем более невероятна и оскорбительна была эта его уверенность в том, что она, Адель, — существо жалкое и ничтожное, не способное за себя постоять, не заслуживающее, чтобы с ним считались или хотя бы вежливо разговаривали.

— Ах ты ублюдок, — проговорила она негромко, но злобно.

— Что вы сказали? — переспросил барон, не веря своим ушам.

— Жирная свинья! Выпотрошить бы тебя, пугало роялистсткое! Да я бы, толстый боров, так с тобой и поступила, если бы не Эдуард! Черт побери! — Она отошла на несколько шагов и снова обернулась. — Ну, как пришлось по вкусу? Сумеешь ты теперь за себя постоять, когда я всё высказала, или у тебя воспитания не хватит?! Прежде чем соревноваться, кто кого переругает, ты бы лучше выучил побольше слов, чертов дурак!

Она быстро пошла к воротам, уверенная, что сказала достаточно. Можно было бы продолжать дальше, употребить весь тот лексикон нецензурных слов, которые она выучила, имея дело с офицерами и проститутками, но Адель и так знала, что сказанного вполне хватит.

Что ж, она и вправду опустилась до уровня рыночной торговки. Впрочем, опустилась ли? Разве он ее не вынудил? Она подошла к нему как к человеку, а он ответил ей, как нищенке. Так ему и надо! Так им всем надо! Надо давать отпор, иначе тебя вообще не будут принимать всерьез! На какой-то миг ненависть к аристократам, этим обитателям Сен-Жерменского предместья, которых она не понимала и не ценила, охватила ее, потом на смену этому чувству пришло сожаление: как же, ведь этот проклятый барон непременно расскажет о ее брани графине де Монтрей. И Эдуард об этом узнает. Любит ли он своего дядю? Хоть и не любит, всё равно будет оскорблен! Ах, какая же она дура! Как подводит ее язык! Спустя минуту Адель была уверена, что следовало смолчать и не огрызаться. С другой стороны, ясно было: если б ситуация повторилась, она вряд ли поступила бы иначе — у нее не хватило бы смирения.

И вдруг, как ей показалось, сама судьба пришла ей на помощь. Адель увидела девушку, которая спешила к входным дверям отеля де Монтрей, и девушка эта была весьма похожа на горничную, исполнившую какое-то поручение и теперь возвращающуюся.

— Вы служите здесь? — спросила Адель, еще не вполне приблизившись.

— Да, — сказала служанка, останавливаясь. По виду Адель можно было предположить, что эта довольно значительная дама только что побывала в гостях у госпожи де Монтрей.

— Мне надо, чтобы вы передали письмо графу де Монтрею.

— Но я служу графине. Может, вам лучше войти в дом и…

— Нет. Этого я никак не могу сделать. — На миг замолчав, Адель поспешно, чуть дрожащим голосом солгала: — Понимаете, никто не должен меня видеть, это очень важно. Мой муж, вы должны понять…

Адель вложила в руку служанки ассигнацию. Та кивнула. Сразу можно было понять, зная многочисленные связи молодого графа, что на этот раз он сошелся с замужней дамой, которая опасается, что кто-то узнает о преступном романе.

— Я помогу вам, мадам. Где ваше письмо?

— Передать нужно именно ему, никому больше, — предупредила Адель, тут же вспоминая, что письма-то у нее и нет.

— Непременно, мадам. Не беспокойтесь, у вас не будет неприятностей.

Адель решительно предложила:

— Пойдемте, поблизости есть почта, там я напишу записку.

Чтобы опровергнуть возражения служанки, боявшейся, что ее станут бранить за позднее возвращение, Адель дала ей еще денег. Считая нужным хорошенько припугнуть девушку, она внушила ей, что молодой граф будет крайне разгневан, если письмо увидит кто-то, кроме него, и если об этом проведает даже его мать.