Роксана Гедеон – Звезда Парижа (страница 27)

Морис д'Альбон, прежде такой сдержанный, бросился в пучину разврата, — таково было мнение всех, кто его знал. Только в семье еще ничего не понимали. Правда, начинали догадываться, что не так. Катрин поневоле стала замечать, что ее муж почти не бывает дома, а когда он стал пропускать ночь за ночью, она встревожилась. Однако молодая женщина чувствовала себя не настолько своей в доме д'Альбонов, чтобы позвать кого-то на помощь. Она не жаловалась даже свекрови, ибо та холодно относилась к ней. Но вскоре и сама графиня д'Альбон как-то за завтраком выразила свое удивление.

— Странно, Морис. Очень странно. Если не ошибаюсь, уже второй месяц, как ты не приносишь жалованья?

Виконт д'Альбон давно ожидал такого вопроса, но, когда услышал его, слова матери показались особенно навязчивыми, несвоевременными. Черт побери, он ведь уже не ребенок! Зажав вилку в кулаке, Морис с нескрываемым раздражением и злобой ответил:

— Полагаю, вы знаете, что всякий мужчина вправе иметь какие-то свои, особенные, расходы! Советую вам не интересоваться этим, мадам. Я сумею позаботиться о своей семье и без ваших забот!

На Катрин он метнул такой взгляд, что испуганная жена не смогла и рта раскрыть, и быстрым шагом вышел из столовой. Женевьева, пораженная таким тоном сына, первое время ничего не могла сказать.

— Боже мой, — проговорила она наконец. — Вы слышали, Катрин?

Молодая виконтесса кивнула. Женевьева взорвалась:

— О, этот молодой человек, очевидно, думает, что может тратить свои деньги не на детей, а как заблагорассудится!

— По-моему, в последнее время он несколько расстроен, — сказала Катрин.

— Расстроен? Скорее невоспитан и безответственен. Это моя вина, это я воспитала его таким…

Женевьева д'Альбон не знала еще всех подробностей. Чтобы платить Адель снова и снова, Морис вскоре не только заложил жалованье, но и наделал долгов на сто пятьдесят тысяч франков, не считая процентов, которые надо было выплачивать, и взял кредит под залог той части дома, которая была записана на него, — иными словами, коснулся того имущества, которое должно было перейти к Софи и Себастьену, и такие особенно обеспеченным. Морис знал, что поступает нелепо, необъяснимо, безумно, но остановиться не мог. И даже не хотел.

Встретившись как-то с Эдуардом де Монтреем, он спросил с каким-то нездоровым любопытством:

— Как ты мог бросить такую женщину, как шлюха Эрио? Каким образом тебе это удалось?

Эдуард много слышал об Адель такого, что вызывало в нем самые противоречивые чувства. Настойчиво муссировался слух о том, что Альфред де Пажоль погиб из-за нее, ибо она подстрекала его на ограбление.

Эдуард не хотел этому верить. Помня Адель такой, какой она была прежде, он не мог представить, до какой степени она изменилась. У него вообще было мнение, что Адель — слишком женщина, чтобы быть жестокой. То, что говорили о цене в сто тысяч, которую она сама себе установила и которую умудрялась не снижать, было уже более правдоподобно, но и эти слухи он едва выносил — до того его одолевала злоба. Но уж совсем он не ожидал того, что с Адель свяжется Морис.

Руки Эдуарда дернули назад поводья лошади. Он едва сдержался от гневного восклицания, и лишь полоснул Мориса весьма скверным взглядом. Черт побери, впервые граф де Монтрей испытал что-то похожее на ревность. Она единственная возбуждала в нем чувство собственника. Даже сейчас, когда прошло столько времени, он неразумно продолжал считать Адель своей, ему были невыносимы и ненавистны всякие намеки на то, что это не так, — настолько ненавистны, что даже Морис впервые за долгие годы дружбы пробудил в нем неприязненные чувства.

— Не думаю, что стоит говорить об этом, — произнес Эдуард холодно.

Морис продолжал, как одержимый навязчивой идеей:

— Нет, твое поведение странно… К ней ведь все привязываются. Эти ее вечера… Ты никогда на них не бываешь. Почему? Все говорят, что тебе она досталась нетронутая, тебе бы первым туда и ходить!

Эдуард не ответил, щека его судорожно дернулась.

— Хотел бы я представить, — проговорил капитан едва внятно. — Какая она была с тобой — можешь ты рассказать мне, как другу?

— Морис! — Эдуард произнес имя друга негромко, но в звуках голоса клокотало холодное бешенство. — Ты, по-моему, не в себе, если спрашиваешь такое. Я не говорю о подобных вещах, ты знаешь.

— Знаю, но это когда речь идет о порядочной женщине. — Морис засмеялся. — А она ведь для всех. О ней все говорят. Все с ней спали. Какая тут может быть щепетильность?

Граф де Монтрей поворотил свою лошадь, развернул ее так, что животное преградило дорогу коню виконта д'Альбона, и произнес — глаза его в эту минуту сузились от раздражения и отвращения, которого он не мог сдержать:

— Я прошу тебя, Морис. Перестань. Ты слишком много говоришь об этом и слишком далеко заходишь.

— Я только хочу знать, почему ты с ней расстался.

— Не собираюсь об этом говорить.

Морис произнес, будто пребывая в полусне:

— Она творит невероятные вещи. Я будто пьяный, Эдуард. Это словно наваждение, колдовство. Да-да, я не шучу. Этот запах гвоздики, такой, знаешь ли, сладкий, очаровательный… один этот запах, и я начинаю бредить ею.

Сплошной кошмар. — Он потер рукой висок и взглянул на приятеля уже более ясными глазами: — Иногда мне кажется, она хочет только одного — измотать меня и разорить. Этой суке ничего не нужно, кроме денег, а я для нее — просто навоз. Так же, как и другие, черт побери… Может, ты и правильно сделал, что оставил ее. Я сам начинаю думать, что добром это для меня не закончится.

Вполголоса он добавил:

— Один уже покончил с собой из-за нее, ты знаешь? У него просто не хватило денег.

— Это сплетни, Морис.

Капитан д'Альбон будто не услышал этого замечания. Эдуард долго молчал. Слова Мориса бесили его, бесило каждое упоминание об Адель. Иной раз его охватывала такая нелепая, необъяснимая ярость, что хотелось силой заставить д'Альбона замолчать, заткнуть ко всем чертям ему рот. А ведь, пожалуй, по всему Парижу ведутся такие речи. Но, с другой стороны, Морис был его друг, и хотя Эдуард вовсе не собирался вникать в тайны его жизни, тем не менее, он видел, что с д'Альбоном далеко не всё в порядке. Морис изменился, стал очень нервным. Поддавшись невольному сожалению, Эдуард произнес:

— Если у тебя действительно есть причины опасаться, я бы советовал тебе оставить ее. У тебя ведь есть дети. Есть обязательства. Думаю, опасения твои преувеличены, но, мне кажется, она вполне может вести против тебя интриги.

Не знаю, какие и зачем. Ты должен сам о себе позаботиться.

Морис пожал плечами, показывая, сколь сложно исполнить такой совет. Эдуард потому говорил об интригах Адель, что совсем недавно его мать была поражена, узнав, что их повар, их бесценный Моне, перекуплен. То есть не совсем перекуплен, а частично, но кем же? Дерзкой девчонкой, которая заплатила кулинару столько, что он, прежде беззаветно верный дому Монтреев, согласился по четвергам готовить именно для Адель! А мадам де Монтрей, таким образом, была поставлена перед необходимостью устраивать свои вечера в другие дни недели… Моне клялся, что в этом нет ничего страшного, что он никогда им окончательно не изменит, но графиня де Монтрей была ошеломлена. Эдуард попытался успокоить мать, сказав, что не стоит придавать этому происшествию особенного значения, но внутренне отметил подобный факт. Впервые Адель вмешалась в его жизнь. Это могло быть совпадением. Но почему именно Моне, их повар? Только потому, что он известен, или из желания уязвить? А эти ее чертовы четверги, когда она себя разыгрывает, как в лотерею, — не оттого ли выбран именно этот день недели, что графиня де Монгрей была знаменита своими четвергами?

Странным образом все эти мелочи были скорее приятны Эдуарду, чем неприятны. Конечно, была огорчена мать.

Но зато это доказывало, что Адель близко. Что она, хоть и отсылает ему назад деньги, которые он дает на воспитание Дезире, тем не менее, помнит о нем. Всё это, безусловно, были романтические бредни, пустяки. Но это как-то успокаивало. И нынче, после этого разговора с Морисом, Эдуард расстался с ним, в душе ощущая, что уже никогда не сможет сохранять прежние отношения с приятелем, который покупал Адель так же, как раньше это сделал он.

Для Мориса вскоре наступил день, когда скрывать траты стало невозможно. Прижатый к стенке кредиторами, которым следовало делать первые выплаты, он в середине декабря 1834 года рассказал отцу обо всем, начиная со сцены в банке и заканчивая собственным полусумасшедшим состоянием, в котором находился. Отцу рассказать все это было легче, ибо, хотя старый граф отличался крутым нравом потомственного военного, он всё же способен был лучше понять мужские шалости, чем мать, и не причитать понапрасну, а подумать, какой выход можно найти.

Трудно описать, что случилось со старым графом, едва Морис сделал свое признание. Отец счел сына умалишенным, которого следует силой запереть в лечебнице для душевнобольных, дабы помешать наносить вред окружающим.

— Триста тысяч франков долгу! — восклицал он, расхаживая по комнате и разрывая на груди рубашку. — Триста тысяч! И половина дома заложена!

— Я не так уж виноват, отец. Это она опутала меня. Опоила, может… Думаю, самого начала она только одного хотела — разорить нас…